Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

смысла лексической системы со значением отдельных лексем у Трира и т.п. Все такие отсылки и сближения только приблизительно относятся к нашей теме, хотя и подтверждают, что понимание синкретизма языкового символа – это основная идея современной теоретической лингвистики.

С философской точки зрения, следовательно, имеет место интуитивно феноменологическое восприятие общего символа, первоначальный этап его осознания. Чем отвлеченнее по смыслу слово кажется нам сегодня, тем оно ближе к синкрете и тем охотнее современное анализирующее сознание различным способом пытается специализировать и выделять его значения. Такая работа анализа в процессе познания и откладывает в словесном знаке именно то, что мы называем открытием, т.е. формулированием в слове-термине состоявшегося извлечения из семантической нераздельности синкреты-смысла еще одного конкретного значения.

100

Например, все древнейшие отглагольные имена одновременно имели значение действия, субъекта, объекта действия и результата этого действия, ср.: ровъ, ловъ, садъ и пр. Перед нами безусловно семантический синкретизм имени, который исторически устранялся последовательным наращением производных имен со специализированным значением: ловъ – ловъкъ, ловъ, ловитъва, ловище, уловъ, уловъка и под. Повидимому, каждое двоичное разделение прежней формы создавало возможность одновременно фиксировать два значения, из которых новое (т.е. представленное в новой форме) было маркированным как однозначное, ср. в нашем случае историческую последовательность выделения имен с их конкретными значениями: ровъ – действие рытье – качество ровьнъ – предмет ровьница ‘ров’; мовъ – действие мытье – качество мовьнъ – предмет мовьница ‘баня’ (или мовьня) и т.п. Оплотнение в предметности становится результатом выявления признака в действии и фиксации этого признака как признака различения. Параллельные ряды образований связаны с качеством имени. Это отглагольное имя, и потому возможно появление причастных форм: рытъ или мытъ – откуда и рытье, мытье; ср. старославянские причастные формы рыенъ, мовенъ с последующим образованием отпричастных типа умовение, ръвение. Столь древний тип деривации трудно подтвердить текстами и самостоятельно представленными словесными знаками, они попросту затерты последующими семантическими и формальными изменениями. Однако следы, остатки подобных раздвоений обнаруживаются в случайно сохранившихся средневековых памятниках. Ср. уникальную форму имени существительного жить при известных и сегодня жито, жица и пр. в старославянском тексте XI в., форму, которая исчезла просто потому, что прибавление суффикса превратило ее в слово житье.

Хорошо известно, что таким образом осуществляется познание нового – путем углубления в синкрету и порождением сети терминов, внутренней своей формой связанных с исходным корнем, носителем синкретического смысла. Форма актуализирует значение, выделенное из общего смысла. Вот почему не может существовать синкретизм формы: форма оформляет смысл, у нее иная функция. Форма помогает раскрытию смысла.

101

Исторически последовательно происходило снятие синкретизма у большинства имен – посредством специализации значений в производных именах. По существу, в этом и состоит «история слов». Например, семантический синкретизм в слове образъ распался на значения ряда производных, в том числе и с различием по форме множественного числа: образ / образы и образ / образа, но также образец и образчик; ср. еще постоянное увеличение производных при филиации значений у имени дѣва: девъка, девъчька, девица, девушка и под.; ликъ – лице – личина – личность… [Колесов 1986].

Общая семантическая доминанта сохраняется постоянно и тем самым способствует созданию словообразовательных парадигм [Николаев 1987], которые, в их совокупной цельности, по-прежнему являются своего рода собирательной синкретой. Сама последовательность снятия специальных значений с синкреты знаменательна.

Сначала это обычно происходит в узком контексте и предстает как чисто стилистическое варьирование, как бы поиск контекстного значения: «стиль» определяется окружением. Затем, под давлением общекультурного контекста в его отношении к референту, происходит семиотическое преобразование смысла в устойчивых границах значения слова, которое по видимости не изменилось. Наконец, в словообразовательных потенциях языковой системы возникает отдельное слово – по форме новое, представляющее собою всего лишь семантическую экспликацию одного из значений исходного смысла синкреты.

Образъ как синкрета общего смысла (‘вид; внешность; изображение; образец’ и т.п.) подвергается дифференцирующему воздействию со стороны определенного контекста, в результате чего может получать и формальные маркеры, например, в виде второстепенных для семантики грамматических форм множественного числа (различие значений в дифференциации форм образи, образы и образа), и, наконец, происходит выделение словесного знака для выражения самого резкого отличия в значениях, почему-либо важного для языка (образ и образец как самостоятельные словесные единицы). Вся история древнерусской и особенно старорусской лексической системы есть последовательный процесс расширения словесно, в виде отдельных знаков, оформленных понятий и образов, каждый из которых основан на конечном списке исходных синкрет-символов, ср. в нашем примере:

образъ –

1) ‘очертание, вид’ – впоследствии слово вид;

2) ‘подобие’, т.е. изображение (икона – образá);

3) ‘форма воплощения’ (способ, вид в отношении к роду), сохранилось именно как слово образ;

4) ‘образец, тип, прообраз’, что фиксировано в слове образец.

С лингвистической точки зрения следует размежевать этапы развития семантического синкретизма. Содержательным условием сохранения семантического синкретизма обычно признается связь с мифологическим сознанием [Готт, Землянский 1981, с. 54 – 56]. Но легко найти и другие основания. Нерасчлененно-целостное восприятие действительности увязано с генетической идеей происхождения и синтеза, тогда как современное, т.е. научное, направлено на анализ и интересуется функцией (важна цель, а не причина; будущее, а не прошедшее; важны различия, а не сходства и уж тем более не тождества). Являются ли эти два типа познания отражением последовательности в развитии сознания – сомнительно, поскольку диалектика цели / причины, субъекта / объекта, функции / стиля, образа / понятия и т.п. в словесном знаке предполагает непременное их диалектическое единство в развитии внутренних противоречий. Речь, таким образом, идет о предпочтении одной из сторон двуединого объекта в каждой данной культуре, в каждом отдельном языке, который только благодаря этому и предстает как самостоятельный национальный язык.

102

На истолковании семантического треугольника дадим предварительное объяснение основных этапов преобразования семантики в словесном знаке.

Синкретизм предполагает совпадение в сознании – слова (знака), понятия (представления) и предмета (вещи) в едином. Отсюда особая важность ощущения в восприятии эквиполентности как единственной возможности вполне сознательно противопоставить и тем самым осознать равнозначные, т.е. равно-ценные объекты. Мифологическое сознание, не столь уж и архаичное, как показывают многие действия наших современников, вытекает из подобного восприятия слова-символа, как знака на определенную реакцию. Форма далеко есть синкрета, выражающая (а не обозначающая) одновременно и пространство, и время, и условие, и любые иные значения в общем смысле имени – поскольку по происхождению своему это имя. Отдельное слово в старой речи – в одно и то же время, сразу, есть и речь, и фраза, и предложение, и лексема. Для мифологического сознания слово и есть вещь, а имя вещи – тоже вещь, которая свои