Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

Такие же суждения можно найти у П.А. Флоренского и А.Ф. Лосева.

Внутренняя противоречивость данной точки зрения заключается, кажется, в том, что она отрицает исходность имени (воплощения синкреты-смысла, т.е. отражение концепта), поскольку постулирует первоначальность «сказуемости», но и саму сказуемость понимает как отвлеченный принцип формулирования той же идеи. Идея «змеиности» облекает собою сказуемость (высказанность) в имени. Словесный образ бытия есть воплощение идеи (назовем ее концептом?), но словесный образ постоянно возрождается в суждении, в высказывании, т.е. в потоке метонимически выстроенных имен, которые тем самым помогают вскрыть идею, осуществить ее.

Идея фиксируется в энтелехии развития. Слово рождается в дискурсе. Обсудим полученный результат в подробностях.

109

Точка зрения, согласно которой только современная наука смогла подняться до теории знака, а все предшествующие этапы развития человечества в этом отношении ничего не дали, по меньшей мере является спорной. Трудно представить, что люди, пользуясь знаками языка, не выделяли их из других явлений духовной своей культуры. Вместе с тем определенно известно, что теория знака, и знака языка в том числе, интересовала философов давно. Уже стоики прекрасно понимали эту проблему и давали свое определение знака (см. также указания Секста Эмпирика и Аврелия Августина).

По-видимому, следует различать разные стороны такого сложного явления, как знак. Использование знака в практических целях, обозначение знаком в прикладных целях, идея знака как отвлеченно философская проблема и, наконец, понятие «знака» как достояние массовой культуры – все это следует различать, потому что иначе мы можем впасть в грех отречения – отречения от своего прошлого.

Само слово знакъ появляется в русском языке и семантически развивается довольно поздно, на протяжении XVIII в.; еще в XVII в. это слово нашим текстам неизвестно. У Копиевского в «Номенклаторе» 1700 г. знак – это «знамя природное» (Anmahl), у Поликарпова в Лексиконе 1704 г. также говорится о «знаке природном», т.е. о естественной примете чего-то (Anmahl, но не Zeichen). Во всех словарях XVIII в. это слово служило для передачи греч. σημειον – ‘знак, отличие’, как и прежнее слово, употреблявшееся в том же смысле – знамя. Так продолжалось до конца того века, когда в Словаре Академии Российской (т. 2, с. 100) находим странное объяснение: «значекъ – малое знамя», т.е. эмблема, признак, даже сигнал. Знак понимается как внешний признак.

Наоборот, слова значение, значити распространены гораздо шире и уже определенно [Поликарпов 1704, с. 126] связаны своим значением с греч. σημειον ‘значение слова’, в переводах конца XVIII в., также у Радищева и Карамзина, так что и Словарь Академии утверждает вполне достоверно, что

«значение – знаменование, присоединение к чему-либо, особливое понятие. Объяснять значения слов»

(т. 2, с. 100).

Однако в современном философском значении этот термин еще не употребляется, всегда соотносясь со значением ‘признак, примета’ чего-то конкретного, что выражает в себе идею общего (дым есть знак огня; хороший знак, дурной знак). В словарях иностранных слов знак толкуется как символ, знамя, примета или сигнал, т.е. как материальное воплощение понятия. По всему видно, что знак еще не отличается от знамени – ни по функции, ни по смыслу.

Поскольку слово знакъ соотносится со словами значити и значение, на протяжении всего этого рационального века происходит постепенное снятие со «сказуемостных слов» их основного «co-значения» и перенесение его на термин знак.

Веком раньше то же происходило с предшественником этого слова – с термином знамя. В «Вестях-Курантах» первой половины XVII в. слово знамя употреблено: в значении ‘полотнище на древке’ 21 раз, в значении ‘войсковое подразделение’ 29 раз, а в значении ‘примета’ всего 3 раза. В историческом развитии значений все должно быть представлено как раз наоборот: ‘примета’ (бортное знамя, на дубу грань и знамя; самое раннее известие в грамоте 1392 г.: знамя как отличительный знак) – ‘войсковое подразделение’ (в «Сказании о Мамаевом побоище» начала XV в. часто заменяет термин стяг) – ‘полотнище на древке’; в поздних, с XVII в. идущих списках того же памятника, в котором это значение слова заменяет старое слово знамение; в «Словаре» И.И. Срезневского первое употребление слова знамя в таком значении отмечается в 1552 г. (Подробное изложение материала см.: [Колесов 1983а].)

110

«Повесть о Темир Аксаке» сложена раньше «Сказания», но тоже в начале XV в. Этот текст также не знает слова знамя, но там, где следовало бы употребить термин со значением ‘знак’, использовано слово имя:

«Яко таковою виною прозванъ бысть Темир Аксак, еже протолкуеться Желѣзный Хромець, яко от вещи и дѣлъ звание приимъ, по дѣйству имя себѣ стяжа».

Имя здесь – прозвище, а не собственное имя (объясняется, что за свое увечье – хромую ногу, поврежденную в воровском набеге, – Тамерлан получил свое «имя»). Имя как знак и примета употреблено в том же смысле, что и чуть позже слова знамя, знак.

Таким образом, хронологически мы еще дальше углубляемся в представления, эквивалентные современному нам понятию о знаке. В XV – XVII вв. знаку соответствовало знамя, а до XIV в. – имя. Разумеется, все три слова – имя, знамя, знак – со всеми своими особыми значениями сохранились и до настоящего времени, однако история развития их со-значений показывает, что данные лексемы отражали разные этапы в развитии общего понятия «знак». Простое сравнение словарных статей, например, в «Толковом словаре» В.И. Даля показывает, что в этом развитии смысла последовательность лексического воплощения была именно такова: имя – знамя – знак.

При всем том есть и другая возможность представить последовательность лексических переходов. Всегда осознавалось различие между актуальным для той или иной эпохи понятием (оно выражалось именем существительным) и связанным с ним действием («речью», т.е. предикатом высказывания), что выражалось глагольной формой. Да, оказывается, категориальное выражение «знака» имело свое значение – в этом Булгаков прав. Мы обнаружим подобное расхождение в сочетаниях типа знаменати имя (в древнейших текстах) и значити знамя (в текстах XVIII в.), которые показывают, что знаменати действительно появляется прежде, чем знамя, а значити – раньше, чем знакъ. В глагольной форме идея знака развивается всегда немного раньше, чем она окончательно оформляется в словесном знаке терминологического значения. Само понятие «значение» восходит к глагольной, а не к именной основе. Значение было осознано раньше, чем сам знак.

Сравним просмотренные факты. В эпоху преимущественного распространения слова имя в качестве его глагольного эквивалента со значением ‘отмечать, обозначать’ употреблялось не слово именовати (которое уже получило конкретное значение ‘присвоение имени собственного’), а знаменовати (так и в старославянских текстах). Таким образом, последовательность семантических переносов такова: