Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

Утверждая, что смысл в чем-то адекватен концепту, мы становимся на точку зрения, согласно которой смысл и есть концепт. Но одновременно мы утверждаем, что смысл есть и предметное значение, и обратное отношение предмета к понятию о нем. Нет ли противоречия в этих утверждениях?

Противоречия нет, но возникает досадная путаница в терминологии. Лучше, по-видимому, не использовать видового значения термина «смысл» при указании на «предметное значение». Смысл есть принцип действия концепта в содержательных формах его воплощения, в результате которого происходит раскрытие исходного его синкретизма – как в синтагме конкретных контекстов, так и в системной парадигме (категориальная экспликация смысла как путем «приращения смысла» слова в контекстах, так и вследствие «движения смысла» в содержательных формах концепта).

Скажем еще раз: содержание концепта есть исходный смысловой синкретизм, но поскольку синкретизм мы принимаем за онтологический принцип языка, то концепт оказывается сущностным признаком синкретизма, который исчезает, как только начинается движение смысла по кругу усложнений: смысл есть явленный синкретизм концепта, синкрета есть отчужденный от концепта смысл, а сам концепт есть вознесенный над смыслом синкретизм. Таким образом, концепт не бессмыслен, он вне смысла и над смыслом. На эмическом уровне осознания он конструкт (подобно фонеме, морфеме, лексеме и пр.), и одновременно он реален, поскольку его воплощения в содержательных формах словесного знака манифестируют его предметность, вещность, оплотнение в теле слова. В нашем определении нет логического круга из-за повторения одних и тех же терминов, поскольку предикаты суждения всегда иные и исполнены в различных модальностях.

106

Тем не менее верно, что (окончательное определение) концепт есть и сущность словесного знака, данная в синкретизме смысла. Уточним также понятие о форме, которая «сдерживает готовый разбежаться» чистый смысл.

Слово – знак со значением – есть форма существования концепта, который обратным образом и определяется как внутренняя форма всякого словесного знака. Но внутренняя форма в принципе может обретаться в облачении любой формы, она потому и внутренняя, что воплощается в форме внешней, материальной. При этом внутренняя форма не является в полной мере словом, поскольку и совмещение формы с внутренней формой предстает как воплощение одной лишь формы, всего лишь формы, неких очертаний, еще не получивших определенных содержаний смысла.

Смысл – другая ипостась концепта, взятого со стороны объема, а не содержания внутренней формы. Синкретизм смысла оплотняется в содержательных формах концепта (в образе, понятии или символе), и только в связи с этим актуализирует свои значения.

Новое совмещение противоположностей, происходящее на следующем уровне обобщения смысла, совмещение содержательной формы о-знач-енного концепта с при-знак-ами его содержания (движение посолонь и усолонь в их одновременном цикле) есть вглубление концепта в словесный знак энергией движения самого смысла (его энтелехия) посредством все новых форм – назовем их предикативными. Это – метонимические смещения, которые в своих уподоблениях истолковывают смысл старых символов, или метафорические смещения значений, которые в своих сравнениях создают новый символ. Происходит переструктурирование семантических полей смысла, осуществленное как движение в словесном знаке свободных значений, уже утративших связь со смыслом целого – и с концептом-синкретой, и с текстом.

Концепт оказывается диалектически ориентированной константой смысла, как бы точкой равновесия на односторонней поверхности листа Мебиуса: одновременно там / тогда и здесь / теперь – прошедшее в настоящем как содержание, настоящее в прошедшем как форма перевоплощений сущности. И будущего в этой развертке нет, поскольку в модальности будущего возможны только два выбора: продолжение настоящего или возврат к прошедшему. Будущего нет, поскольку концепт вечен, ибо в высшей степени абстрактен, и он направлен не векторно, поскольку он вечен. В своем неустанном движении к собственному воплощению в понятии концепт проходит тягостный путь преобразований, который человеком воспринимается частично, неполно и очень неглубоко, как раз потому, что сегодня его восприятие сущего дифференцированно и специализированно. Только в форме понятия современный человек может понять концепт, ибо сегодня для него понятие и есть воплощенный концепт.

Возвращение в концепт – это постоянное обновление форм, содержательные уровни которых предстают перед нами как значения. Все, что явленно, явлено в форме. Словесный знак формируется в многократно отраженных сознанием формах явленного концепта. И нет в языке ничего, кроме формы, которая формует концепт в последовательности его воплощений: синкрета – смысл – значение – созначения… и что дальше? Форму мы видим и знаем, но за ней исчезает суть. Важность формы не оправдывает формализма в языкознании, однако напоминает о важности языковых форм для глубинного постижения первосмыслов.

107

В последовательном изложении мы установили следующее. Словесный знак становится словом по мере своего приближения к концепту, возрастания к Логосу. Внутренняя противоречивость в оформлении смысла или наполнении смыслом формы в диалектических переходах от одного к другому – от содержания к форме или от формы, которая становится содержанием, – наполняется содержательными формами концепта и тем самым пластично входит в трехмерное пространство явления, является: широта объема в предметном значении и высота содержания (собственно значения) обогащаются глубиной концептуальных содержательных форм, которые в совместном усилии и создают третий мир культуры – из культа, ментальности – из мысли, и сущности – из духа.

Таковы основные результаты отвлеченных размышлений о тайне словесного знака. Сделанные выводы необходимо подкрепить реальными фактами, которые мы обнаружим в исторической перспективе развития общественного сознания и слова. Теория как логическая последовательность фактов достоверна тогда, когда она соответствует исторической логике тех же фактов.

2. Имя – знамя – знак

Существует история знака, и это – история его осознания.

Ролан Барт

108

Постоянное возвращение к проблеме имени заставляет нас уточнить понятие имени – в его отношении к знаку. Вполне возможно, что следующее высказывание С.Н. Булгакова относится как раз к имени, никакого отношения не имея к словесному знаку.

«Имя есть первоначально сказуемое, <которое> получается в результате скрытого суждения. Потому, согласно нашему пониманию, не может быть слов, которые бы, по самой природе своей или изначальному смыслу, были именами существительными, в отличие от глаголов и прилагательных. Напротив, сказуемость предшествует номинативности: змеиность, а не змея, которая есть то, что является носителем змеиности; человечность, а не человек; деревянность, а не дерево и т.д. Словом, не идея-слово рождается или выделяется своим носителем, а, наоборот, идея облекает собой, осуществляет, имеет для себя частный случай в том или другом факте бытия. Идеи суть словесные образы бытия, имена – их осуществление… Всякое имя есть конкретное употребление общей идеи, и сказуемое, скрытое в имени, по природе своей есть идея, имеющая всеобщую значимость»

[Булгаков 1953, с. 60 –