Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

деле еще непонятен или вообще неизвестен. В цепочке славянских слов, семантически близких оригинальному (греческому) тексту, выявляется значение каждого отдельного слова, исходя из общего их смысла и согласно общей перспективе текста. Движение в восприятии смысла идет от целого к составным его частям – словам, как аналитическое разложение смысла на значения. Неустанная эта работа осуществляется в каждом отдельном фрагменте текста – путем установления неустойчивых поначалу связей между сокровенными смыслами исходных синкрет в общей их сочетаемости – здесь и теперь, сейчас и навечно.

98

Взглянем на ту же проблему с точки зрения современного исследователя, который пытается установить смысловое ядро какого-то имени, скажем, слова брат. Относительно этого слова одни говорят, что исходно в нем содержится термин родства, слово отражает древние семейные отношения; другие утверждают, что здесь заключен социальный термин; третьи уверяют, что слово содержит термин, выражающий отношения дружбы и взаимности. В историческом словаре мы, действительно, отыщем все указанные значения слова:

1) ‘брат’ // ‘род-ственник в одинаковой степени родства к общему предку’;

2) ‘собрат’ (‘равный в каком-либо отношении’) // ‘различные степени старшинства среди князей’ (которые часто и на самом деле были родными или сводными братьями);

3) ‘монах’ (в отношении к другим братьям по обители или по вере);

4) ‘ближний’.

Судя по этим co-значениям, в исходном распределении это слово-знак представало неопределенно синкретично, выражая одновременно

а) близость,

б) отношение или

в) родство.

Поставленное в определенный контекст, слово реализовывало одно из возможных своих значений, но лишь поскольку такое значение не противоречило смыслу синкреты – золотого запаса семантики знака. Не предупреждая того, о чем речь впереди, заметим, что именно таково и было представление позднеантичного мудреца о доступном знанию:

«Основание их единства – отсутствие различий»

[Боэций 1990, с. 146].

Порог различий – синкретизм другого словесного знака, с которым вступает в семантические отношения данный знак.

На уровне современных нам понятий одно и то же слово брат переводится одним из приведенных значений; ведь тогда, когда слово возникало, сам брат (кровный – это родство) реально был и родственником, и близким, и соплеменником, и собратом, в определенной социальной степени старшинства – родной, и сводный, и названый сразу. При всех номинациях референт неизменен: это один и тот же человек. Но могут быть – различные люди. Или – другие времена. Изменяется не денотат (отношение понятия к человеку), изменяется соотношение между разными референтами, с развитием человеческих связей в обществе. Текст перекрывается контекстом – тем, что можно было бы назвать воплощением символа.

Из простого примера – концепта [брат] (а число их равно числу слов-символов в лексиконе) ясно, что в процессе развития языка и текста изменялось не значение слова, т.е. не отношение знака к понятию, изменялся социальный и культурный контекст: уровни, стиль и характер жизни, – причем изменялись они в действии, в становлении новых отношений, которые по-прежнему обслуживались все теми же словами. Характерно, что преобразование культурного фона постоянно требовало специализации значений, однако специализация семантическая не распространяется на все без исключения формы слова, и это помогает нам формально вычленить семантические компоненты уже состоявшейся дифференциации. В данном случае при общности символа, данного в форме единственного числа (брат), возможна семантическая дифференциация в формах множественного числа, там, где идея символа уже исчезает, и на первый план выходит необходимость обозначить конкретные лица и вещи; смысл синкреты может раскладываться на множественность значений, ср.: в именительном множественного числа – брати, браты, братие, братия… братцы…

Отсюда вывод: в нашем понимании, исходящем из генезиса и функции слова, синкрета есть сложное понятие, функционально представленное как образ и воплощенное в символе (точнее, в словесном знаке). Синкретизм – это нерасчлененность содержательных форм слова, понимаемая как явленность концепта. Не аналитическое представление образа, понятия или символа или всех их в общей структуре концептуального квадрата (современное представление), а именно нерасчлененность форм концепта, принятая за сам концепт (за идею).

Но ведь понятие как представление присуще и современному обыденному сознанию: то, что для одного понятие, то для другого просто образ, еще и не всегда выразительный. По-видимому, синкретизм языкового знака существует объективно как выражение определенной формы сознания и является универсальным его свойством. Один и тот же символ может восприниматься и как образное представление, и как производное от него терминологизированное понятие. Одно другому не противоречит и в различных ситуациях проявляется по-разному. Однако сама возможность для словесного знака обслуживать сразу несколько уровней познающего сознания не доказывает ли, обратным образом, смысловой синкретичности этого знака?

99

Мы все время говорим о семантическом синкретизме. Синкретизма формы, по-видимому, не существует в принципе – или это явление иначе называется. Совпадение значений рода, числа, падежа и типа склонения в одной общей флексии -омь творительного падежа единственного числа мужского рода первого склонения – это все тот же синкретизм значений. То, что мы называем синкретизмом падежной формы, всего лишь перемаркировка форм, возникающая в целях наилучшей специализации конкретных значений грамматической формы. Они по-прежнему различаются в контексте, отсюда и их сходство с семантическим синкретизмом, который также опознается по контекстам. В современном произношении русской флексии презенса звó[н’ьт] совмещены формы третьего лица единственного и множественного чисел, а также различное ненормативное произношение типа звóнит, звóнят, звóнют и под. Фонологически, на сущностном уровне, образуется изолированная позиция, не проверяемая в устном воспроизведении словоформ (если сравнивать их со старым произношением под ударением: звонúт и звонят). «Совпадение» диалектных форм от горы, к горы, о горы также не создает синкретизма форм, поскольку предлог функционально заменяет флексию и не разрушает исходную парадигму склонения; здесь всего лишь снимается избыточность формальных средств языка, и переход к аналитизму не создает синкретичной формы. В том-то и дело, что синкретизм не создается. Синкретизм дан. Синкретизм есть.

Каждый раз конкретный символ отражает системные (смысловые) отношения в точном соответствии с точкой зрения своего времени, но независимо от реальной связи объективно существующих оппозитов. Синкретизм онтологичен и в своих проявлениях связан с маркированным членом оппозиции. Синкретизм вообще является универсальной характеристикой маркированного значения, это своего рода морфологический коррелят фонологической нейтрализации. Между прочим, лексикализуются, фиксируя одно из специальных своих значений, только маркированные, а следовательно, и синкретичные по смыслу морфологические формы [Шупбах 1984]. Сами по себе не имея семантической ценности, фонемные единицы не создают никакого синкретизма: таков крайний случай, доказывающий отсутствие синкретизма формы.

Чтобы не усложнять изложения, не привлекаем здесь философские аргументы в пользу реальности (онтологичности) синкреты-смысла при конвенциональности и вторичности ее использования как значения (во всяком контексте). По той же причине не обсуждаются идеи Bedeutung и Sinn у Г. Фреге или соотношения