Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

Тем не менее как диалектическая противоположность одинаково маркированных духовных сил и язычество, и христианство стали равно релевантными в культуре проявлениями мифологического сознания Древней Руси, а им обоим была присуща чисто синкретическая мыслительная традиция.

Это был, безусловно, семантический синкретизм, поскольку каждый словесный знак одновременно и был воплощен в соответствующей данному контексту форме, т.е. выполнял известную функцию, определяясь данным действием, и был связан с конкретной ситуацией речи. Причина семантической нерасчлененности слова-символа-реакции заключается в первичной форме существования словесного знака – он действует в устноречевой традиции. Это система, во-первых, чисто «слуховая», не «зрительная», как в формах письменной речи, и, во-вторых, она привязана к диалогу. Содержательная сторона подобного синкретизма определяется характером древнерусского слова и его основными признаками, которые требуют самостоятельного рассмотрения (об этом ниже). Это даже не лексема в современном значении термина, а именно – логос.

Остатки подобного восприятия слова как «знака знака» (развернутого знака, т.е. символа) – это словесные образы, хотя символическое наполнение словесного знака также вполне вероятно. Встречаются такие проявления старого семантического синкретизма, как энантиосемия или устремленность языковой системы к образованию гиперонимов путем устранения гипонимов естественной (не обработанной литературно) речи. О функциональной связи между символом и гиперонимом мы уже говорили (пп. 85 и 86).

Имплицитно в любом слове современного языка, особенно у глаголов или прилагательных, мы находим семантическую реакцию на энантиосемию. Оказывается, на протяжении довольно длительного времени воспринимаемые ныне синонимами слова зеркальным образом переменили свои основные значения на прямо противоположные; так, взаимно изменились значения слов типа твердый – крепкий, ясный – быстрый, легкий – пустой и под. Со временем они либо вступили в гипонимо-гиперонимические отношения на метонимической основе, либо уточнили свои основные значения, калькируя заимствованные термины. Ср., с одной стороны, противопоставление любопытный (объект) – любознательный, которое разрушается путем обобщения прилагательного любопытный в обоих смыслах: «любопытная мысль», но и «любопытный ученый» – одновременно и субъект, и объект научного наблюдения (гипаллага). С другой стороны, синкретизм прилагательных типа страшный (‘пугающий’ и ‘устрашенный’) дифференцируется посредством включения в словообразовательные модели: страшный и страшливый. Крупа представляет собою мельчайше дробленное зерно, а крупица и вовсе мала, и оба слова сохраняют исходное значение корня, не оставшееся в определении крупный. Замечательной особенностью древнего слова святой была амбивалентность его семантики: это определение одновременно обозначало и святое, и освященное, так что древнерусские употребления этого слова с самого начала имели в себе содержательный символ.

По существу, каждое определение-прилагательное в древнерусском языке именно таково, и понятно, почему это именно так. В границах средневековой культуры эпитет одновременно, иногда в одном тексте, исполнял почти все, свойственные ему по рангу десигната, функции. Он извлекал типичный признак из символа, он уточнял реальный признак у понятия, и он, наконец, создавал идеальный признак образа (что, правда, случилось уже на исходе Средневековья). Взаимные перемаркировки смысла, происходившие в Новое время, объясняются как раз тем, что в условиях «понятийного мышления» ускользающая двузначность эпитета – как признака реального и признака типичного – казалась тягостной и устранялась в определенных контекстах. Говоря о твердости духа, имели в виду крепость тела, а упоминая крепость городских стен, предполагали твердость их кладки. Все эпитеты «Слова о полку Игореве» именно таковы, их метафоричность скрывается в сокровенной двузначности символа. То же самое относится к любому прилагательному старого и современного языка, не говоря уж о вполне философском представлении о единстве субъект-объектного мира, согласно которому в процессе познания любопытный предмет и любопытный наблюдатель составляют одно целое. На основе последующего, всегда контекстно оправданного развития переносных значений, исходный синкретизм корня разрушается, так что на этом примере – с эпитетами – мы видим как бы обратное движение смысла: не приращение смысла, как в движении концепта по содержательным формам его воплощения, а, напротив, уточнение смысла путем специализации признаков.

По-видимому, в каждой культуре всегда существует конечный список действующих семантических синкрет, которые и составляют концептуальное ядро данной культуры. Это можно предполагать в соотношении порядков «субъект – объект», «внутреннее – внешнее», «часть – целое», «субстанция – признак» и пр., т.е. в соотношениях, обычно представленных в языке на метонимической основе, поскольку именно объем понятия в таком случае определяет выбор оппозитов, встраиваемых в подобные коррелятивные цепи соответствий. Не боясь упреков в преувеличении, можно сказать, что метонимическая цельность современного русского слова является столь же древним остатком его синкретизма, как и описанные уже энантиосемия и тенденция к гиперонимизации.

95

Таким образом, синкретизм словесного знака есть естественное его свойство, поскольку всякий словесный знак на любом уровне его предъявления – это символ, который требует истолкования. «Единое комплексное значение» древнерусского слова подчеркивают все специалисты по исторической лексикологии, начиная с Б.А. Ларина [Ковтун 1971]. Исторически происходила постоянная перемаркировка языковых форм с целью эксплицировать и фиксировать в слове ту или иную, по возможности только одну, сторону знака-символа. Оставаясь одним и тем же словом, т.е. знаком с постоянным означающим, оно неустанно изменяет свой «смысл», под давлением ли контекста (семантическая компрессия) или в связи с изменением семантики смежных словесных знаков. Текст создает для знака контекст, а референт – постоянно изменяющийся подтекст. Возникает неисчезающее семантическое напряжение в слове-знаке между синтагмой-текстом и парадигмой-системой. Символ одновременно отзывается и на изменения в культуре, и на категориальные преобразования в языке. Понять формально логически этот процесс невозможно, он выходит за пределы двухмерных логических и трехмерных содержательных связей. Здесь никогда не возникает тождество по формуле A=A. Диалектические противоречия, возникающие, например, между языком-системой и речью-текстом, «снимают» с семантики символа только те смысловые оттенки, которые оказываются релевантными в данный момент развития системы, тогда «смысл» синкреты и материализуется в «значении» слова.

Самым ярким воплощением «вданныймоментснятого» значения опять-таки является эпитет, хотя, скорее всего, имеет значение общий принцип производности, так что всякое производное слово в момент образования фиксирует сначала только одно-единственное значение, почему-либо важное для данной системы. Историческое словообразование есть, безусловно, важная сторона описываемого процесса наращения новых форм в связи с возникшей необходимостью в специализации «значений» на основе общего для всех них «смысла».

96

Из сказанного следует, что вторая причина реального существования семантического синкретизма состоит в отношении словесного знака-символа к его референту – независимо от того, каким образом подобную относительность объяснять: субъективно как формы сознания, или как существующую объективно. Возможны несколько объяснений, которые в разное время и выставлены. Это отношение отвечает слитности чувственных восприятий, выражаемых с помощью одних и тех же слов (А.Н. Веселовский), или же есть «единство предметной основы различных качеств», которое