Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

оттенках. То же касается любого символа Библии. Левиафан ‘извивающийся’ при неопределенности признаков различения предстает и драконом, и морским змеем, и китом, и крокодилом, потому что образ должен обслуживать символ, делая его понятным.

Еще одна параллель.

В Ветхом Завете использовано древнеегипетское слово, обозначающее кончину, смерть, могилу, подземное царство мертвых, ср. в греческом варианте αδης, в славянском – адъ. Гадес – незримое Нечто, что принимает в свои объятия души умерших: врата ада – это ад и смерть (в таких сочетаниях данное слово используется). В Новом Завете появляется другое представление о том же «референте», но выраженном словом геенна (γεεννα). Геенна – это место вечных мук; дважды говорится о «геенне огненной». При общем референте предметные значения ‘место смерти’ и ‘место мучений’ предстают в образном осмыслении все того же «предмета», который скрывается за символом. Чтобы раскрыть этот символ, прибегали к единственному в тех условиях способу: выявляли типичные признаки, посредством которых и выявлялись признаки содержательные. Геенна огненная и ад кромешный, то, что пылает адским огнем мучений и одновременно то, что находится вне, опричь, кроме видимого мира, который, естественно, незрим (вне-шнее, опричное, кроме-шное). В XVII в. скептический русский ум соединил оба образа общего для них символа в русском его эквиваленте пекло, представив «адские пещи» в виде сказочной русской печи, в которую на большой деревянной лопате для сажения хлебов (пекло) пресловутая Баба-Яга помещает бедного Ивасика. И в этом случае образ оживляет символ, делая его понятным. Но есть и отличие от тех образных воплощений древних библейских символов, которые мы уже рассматривали. Это – осмысление символа с точки зрения русской ментальности, или, другими словами, собственно ментализация; иначе говоря, переосмысление заимствованных символов посредством словесных образов собственной культуры (как делали до того древние евреи, древние греки, древние римляне и т.д.).

127

Теперь представим себе тот исторически важный момент, когда происходило заимствование культурных ценностей византийско-христианского мира. Принятие христианства молодым восточнославянским государством не могло закончиться простым крещением – ритуально-символическим актом. Мало было переписать уже переведенные на славянский язык священные тексты или переводить новые, недостаточно было обучать грамоте малых сих или читать поучения простой чади. Нужно было добиться возможно более ясного понятия о символах и догматах новой веры, а сделать это возможно только на путях преобразования собственного языка как всеобщей реальности мысли.

Воспользуемся удачным термином, предложенным Е.Μ. Верещагиным [1982], ментализация. То, что Верещагин называет ментализацией на уровне словесного знака, можно было бы толковать как семантическое насыщение слова новыми смыслами; сказано метафорически, но метафора передает суть дела полнее и точнее, чем латинизированный термин. Вдобавок, давая широкий по смыслу термин, Верещагин понимает под ментализацией всего лишь прием терминотворчества, хотя и на достаточно высоком, категориально философском уровне.

На уровне языковых форм это именно насыщение новым смыслом уже существующих в языке словесных знаков, т.е. расширение переносных значений славянского слова. Тут важен контекст, который в данной совокупности словоформ надолго – пока существует эта традиция – становится образцом и потому запоминается. Различные степени авторитетности текста и распространенности их в церковной и мирской среде также важны. Каковы были интеллектуально-психический склад, умонастроения, способствовавшие восприятию культурных ценностей христианского мира не формально поверхностно, а содержательно, как достояние собственной культуры?

В последовательном ряду качеств словесного знака согласно основным его функциям (имя – слово – логос) сегодня очень трудно выделить именно те, которые были более или менее значимы в эпоху Средневековья. И коммуникативная, и идеальная, и речемыслительная, и прагматическая – словом, все функции знака были, скорее всего, одинаково важны; аналитической процедурой выделения той или иной из них – выбранной в наших интересах – мы не добьемся желанной точности исследования. Синкретизм, семантическая совмещенность всех языковых функций в одном и том же знаке и есть свойство средневекового сознания, его «символизующего мышления», способного постигать одно только через посредство другого, в образах и подобиях конструирующих мир идеальных и практических ценностей. Эта особенность средневекового менталитета уясняется из определения его как ориентированного на представление образа, а не на логическое понятие. В таких условиях функцию понятия о вещи, данного в словесном знаке, исполняло либо другое слово, либо другое значение того же самого слова. На примере «Слова о полку Игореве» заметен этот принцип двойного отражения, посредством которого мир представал скорее искаженным, чем реальным, поскольку реальной представлялась идея об этом мире.

Вообще, отличия раннесредневекового сознания от современного хорошо изучены. Это была культура образа, а не понятия, культура вербального типа (слово, или Слово, лежало в основе всех видов искусств и художеств), допускающая вариантность воплощения в многообразных формах (образах) неизменного, в сущности, содержания (Слово, или Логос) и представленная как целостность в семантическом синкретизме словесного знака (слово, или лексема). Семантический синкретизм проявляется здесь не только в углубляющейся перспективе Логос – Слово – слово (лексема), но и в самом синкретизме «имени» или символе «знамени» (слово, или имя), который еще не стал определенно понятийным «знаком», как в современной для нас культуре. Это культура метонимии, а не метафоры, поскольку таков еще сам язык, настроенный на семантические сдвиги по объему понятия. Отсюда проистекают естественные для средневекового сознания формы рефлексии о языке и о самом сознании, что можно видеть и на факте традиционных споров между средневековыми «номиналистами» и «реалистами», по-разному соотносившими слово и вещь, но при этом упускавшими из виду понятие, которым слово и вещь соединены в сознании.

На широкой дуге исторического развития происходит осознанное и осознаваемое заполнение пространства между вещью и словом-знаком, начиная от внутренней формы слова, образного его значения в представлении и в текстах через промежуточные стадии развития значения, смысла, содержания к точно фиксированному в коллективном сознании понятию. Так именно в рамках символизирующего типа мышления, которое крепится еще к слову-имени, возникает своего рода понятие, в роли которого и выступало переносное значение славянского слова, полученное под воздействием греческих эквивалентов в определенном тексте. Только совмещенное удвоенное значение такого рода в этой культуре интеллектуально-коммуникативных ценностей и исполняло роль понятия, связующего имя и вещь.

128

Покажем некоторые принципы наложения греческой (христианской) ментальности на языческое славянское сознание древнейшей эпохи, когда, собственно, только и возникали культурно-языковые механизмы, впоследствии ставшие основным средством семантического обогащения национальных славянских языков. Тот факт, что они действуют еще и сегодня, и вообще свойственны многим языкам мира, принимающим новые формы идеологии, ничего не значит. Таковы, следовательно, общие законы ментализации: наложение национального образа на христианский символ. Вместе с тем это и исходная точка развития литературного языка как языка – сначала культа, а затем и шире –