Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

В переводе с греческого дается также формула (бѣжаша от цьркви) кто камо ида, но по Новгородской летописи (1226 г.) известна и эквивалентная ей формула (а прокъ ихъ разбѣжеся) куды кто видя. Столкновение заимствованного образа (куда кто идет, кто несет и пр.) со славянским образом (важно, кто именно видит, глядит и т.п.) создает интересную контаминацию этих формул, в архаическом виде представленную уже у Афанасия Никитина (1472 г.): а тот пошел, куды его очи понесли. Современное выражение уйду куда глаза глядят – это завершающий этап развития некогда заимствованной формулы; здесь уже произошло метонимическое совмещение представления о субъекте действия и орудии этого действия (очи или глаза), что так характерно для русской ментальности.

Особую трудность в подобных заимствованиях цельных формул создавали выражения отвлеченно философского содержания. Так, представление о бесконечности божественного света, который, не начавшись, никогда не прекращается, выраженное в греческой формуле ανεσπερον φως, сначала перевели оксюмороном немрачьный свѣтъ, а затем и буквально невечерний свет [Верещагин 1982, с. 109 – 111]. В обоих случаях философский смысл выражения был утрачен, и ясно почему: у славян не было своей речевой формулы, способной эквивалентно отразить смысл формулы греческой, вместив ее в себя. Это обстоятельство также оказалось потенциально важным в последующем развитии христианской мысли на Руси. Возникли основания для богословского и философского осмысления «непереработанного» славянским сознанием символа. Примеров такого рода много, на них, собственно, покоится все философствование мыслителей типа Л. Шестова или С. Франка (ср., например, истолкование формул Четвертого Евангелия и свет во тьме светит, и тьма не объяла его [Франк 1954, с. 17 – 31]. Исходный синкретизм символа невозможно истолковать понятием, поскольку

«мы имеем дело не с понятиями, а с образами „света“ и „тьмы“, дающими некий наглядный намек на отвлеченно непостижимую тайну бытия. Образ же света и тьмы непосредственно дан нам – и изначала был дан человеческому духу – в лице дня и ночи»

[там же, с. 26].

«Если мы захотим философствовать над этим строением бытия в порядке его „объяснения“ в отвлеченных понятиях, мы только запутаемся и зайдем в безысходный тупик»

(с. 29).

Между тем каждый такой текст и его истолкование в границах целого исключительно важны, потому что столкновение национального образа и христианского символа привели к различному пониманию общего смысла текста (в понятии), не совпадающему в католической, православной и протестантской версии. Это уже вопрос идеологии.

132

Наложение культурных формул происходило на основе зеркальной противоположности воплощающих их слов, соответственно в греческом и в славянском языках. Основания сравнения были различными. Например, в древнерусской формуле основанием сравнения является дождь, а в соответствующей ей греческой – стрелы: идяху стрѣлы акы дождь – типичная формула сравнения, отраженная и в летописи под 1097 г. (здесь важно было показать сходство) – идти дождю стрелами с Дону великого в «Слове о полку Игореве» (с типично славянской формулой уподобления, здесь важнее отметить функцию). А.С. Орлов называет различие между этими формулами «обратной метафорой» и замечает, что «обычное выражение русской летописи стрѣлы идяху, акы дождь, не встречаемое в устной поэзии и, вероятно, восходящее еще к античной традиции» (т.е. заимствованное, что верно), в древнерусском тексте только и может быть подано в «обратной перспективе» уподобления, а не сравнения [Орлов 1946, с. 41].

Промежуточные этапы развития данного выражения, сохраненные в старых текстах, создают идиому дождь стрел, но не метафору, как может показаться по конечному результату длительного процесса наложения (становится образцом для настоящих – свежих – метафор: дождь искр, дождь червонцев, дождь слез и под.), а именно соединение различных форм выражения образа, пришедшего одновременно из разных источников. Поначалу явление чисто языковое, отражающее и воплощающее определенный уровень мысли и сознания, оно, действительно, со временем вызывает осознанно метафорическую образность как готовый прием литературной техники, своего рода производственный штамп речи. Поэтика вообще вторична по отношению к стилистике, но и сама стилистика как возможность оперировать возникающими в языке вариантами вторична по отношению к естественному развитию самого языка. Такая иерархия воспроизведения речи определяется тем, что речемыслительная функция языка есть его основная функция, тогда как функция коммуникативная (стилистика речевых форм) и художественная (поэтическая: поэтика) из нее исходят, ее развивая и совершенствуя. Языковая образность порождает образ художественный как результат осознания художественности словесных форм. Впрочем, происходит все это усложнение функций языка значительно позже, уже за пределами описываемого древнерусского периода.

Подобных образных выражений, еще не ставших идиомами, очень много и в современных славянских языках, причем и таких выражений, которые считаются собственно славянскими: свет очей моих, синие очи и мн. др. – но все они прошли тот же семантический путь развития, что и выражения дождь стрел или стрелы дождя. Это образно осмысленные заимствованные символы первоначально узких контекстов, которые так и не вошли в систему понятий и потому сохранились в сокровищнице народных образов.

133

Итак, калькирование как способ восприятия новых форм ментальности на основе исконно славянских морфем становится главным средством семантического насыщения слов с-мыслом. Ближайший контекст, входящий в значение заимствованного слова, теперь способен расширяться до целого текста. Создаются кальки философского значения; они сыграли важную роль в становлении славянского самосознания и в накоплении отвлеченно философского знания.

Уже в древнейшем переводе Евангелия содержится около трехсот калек с греческого, некоторые из них восходят к устноречевым образованиям с латинского [Мольнар 1985].

Это

· и цельные идиомы

(еле живъ, въ заимъ дати, испустити духъ, душу полагати, глава углу = во главе угла),

· собственно морфологические кальки

(въс-токъ – ανα-τολη, т.е. вос-ход (солнца)’; горьн-ица – ανω-γαιον и пр.),

· кальки семантические

(бѣсноватися ‘утратить разум’, видѣние ‘явление’, въздати ‘наградить’, также пророкъ, прѣдатель и под.)

· или даже сложные слова

(зълодѣи – κακουργος, но также лицемѣръ, маловѣръ, осѣнити и пр.);

· с помощью кратких определений типа благо, добро, зло или приставки без- – по типу греческих сложений с ευ- или α- создается множество сложных слов, которые в своей совокупности породили, начиная с XV в., новый способ словообразования – конфиксацию (впоследствии она пригодилась как раз для создания слов отвлеченно-абстрактного значения).

Именно семантические кальки со временем стали основным источником ментализации, т.е. расширения семантической емкости словесного знака. Уже древнейшие договоры восточных славян с греками содержат в себе такие калькированные выражения (см. тексты «Повести временных лет» под 907, 912, 945 и 972 гг.):

· купля как предмет торга – πραγματεια;

· глава как раздел книги или договора – κεφαλη,

· искусъ как истязание, пытка – πειρα,

· любовь как мирный договор – αγαπη,