Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

благодаря восприятию символа в сакральном контексте. Все те «метафоры», которые современный исследователь видит в древнеславянских текстах, в том числе и переводных, метафорами, конечно, не являются. Все они были заимствованы как готовые символы новой культуры и в дальнейшем послужили в качестве средства, наводящего на семантическое развитие славянского слова.

Несколько примеров позволят понять, о чем идет речь (их обсуждение см. в: [Колесов 1993]).

У Кирилла Туровского в XII веке мы встречаем слова звѣрь, звѣзда, глубина и пр. в контекстах различного характера.

Звѣрь – это и ‘животное’ (дикое животное, хищное животное), но уже с семантическим переносом ‘злой человек’, т.е. также и дикий, и хищный и пр. Возможность такого перенесения определяется сакральным текстом, который дает символический образ апокалиптического «зверя».

Звѣзда одновременно и ‘небесное тело’, и ‘светило’, но также – в известной словесной формуле – и Вифлеемская звезда, т.е. символ, позволяющий совмещать одновременно и референт (реальную звезду) и образ (светило).

Выражение из глубины сердца тоже не является метафорой в славянском переводном тексте, хотя оно, конечно же, метафорично в устах Иоанна Златоуста, в греческом оригинале славянского перевода. Но и в славянском варианте это выражение отражает символическое значение слова глубина. Глубина предстает как нераскрываемая потаенная сущность бытия.

Привнесением в практику книжного словоупотребления символических значений соответствующих славянских слов создается семантическая полярность между конкретно бытовым значением слова и символически абстрактным его смыслом, причем второе, кажется, поначалу воспринималось как литературно-книжное значение известного славянского слова, поскольку оно возможно лишь в определенном контексте, в формуле, этикетно поддержанной известной функцией и значимостью в тексте-образце.

Однако семантическое напряжение, возникшее после заимствования символа между полярными созначениями одного и того же словесного знака, уже не может оставить смысл слова недвижным и в себе замкнутым. Если символическое значение не «вытягивает» из слова все новых его значений, потенциально возможных согласно концепту и притом способствующих сближению исходного значения слова с новым символическим, то семантическое раздвоение потребует образования двух самостоятельных слов. Символ должен распасться, если символическое и образное в значении словесного знака не сошлись в органически осознаваемом единстве смысла. Это и происходит довольно часто при столкновении профанной и сакральной лексики; ср. употребление слов благо и добро: слово добро становится обозначением земной формы проявления блага.

Не то в приведенных примерах из текстов Кирилла Туровского. Движение смысла от значения ‘животное’ к значению ‘злой (дикий) человек’ и есть процесс приращения смысла в образцовом контексте; смысл «растет» в сторону символа. Возможным такой рост смысла становится благодаря органической способности слова развивать метонимические переносы по смежности. Кратко, в виде примера, этот процесс можно описать на истории семантического развития слова глубина. Это типичный пример такого рода.

137

Слово глубина последовательно развивало следующие значения своего общего смысла: расстояние от поверхности до дна – пространство, занимаемое расстоянием от поверхности до дна, – содержание пространства, заполнившего расстояние от поверхности до дна, – таинственно глубинная и не всегда постигаемая сущность содержания пространства, заполнившего расстояние от поверхности до дна (бездна). Дальнейшее развитие co-значений невозможно в этой лексеме, поскольку ряд метонимических переносов, осуществленных на протяжении нескольких веков существования письменной культуры в ее традиционной форме, полностью заполнил семантическое пространство между исходным конкретным значением славянского слова и вызывающим весь этот ряд семантических приращений отвлеченно символическим его значением. Остается возможность усиливать смысл слова путем различных метафорических переносов, образец которых дан в исходном символе на примере заимствованной метафоры (в глубине сердца), – и возникают образованные по тому же типу выражения глубина очей – глубина глаз – глубина души – глубина сознания – глубина веков – глубина таланта и пр. Возможен и другой путь семантического усиления концепта, а именно развитие словообразовательных парадигм, почкующихся от корня глуб – и при этом производящих семантическую дифференциацию заложенных в слове значений (глубинность, глубокость и пр.). Появление символа среди содержательных форм слова при наличии в нем традиционного образа создает возможность двойного замещения одного значения другим и – в определенных контекстах – создания довольно точного представления о референте, т.е. своего рода понятия, содержание и объем которого разведены между образом и символом.

Те же процессы развиваются и во всех прочих словах, коль скоро они стали предметом пристального внимания книжника и включили в структуру своих содержательных форм заимствованный символ (звѣрь, звѣзда и пр.).

В некоторых случаях (но не обязательно, это зависит от степени разработанности синонимического ряда) последовательная цепочка метонимических переносов по описанному правилу может материализоваться в виде одновременно представленных системой синонимов. Типичный пример дает семантическое развитие слова дорога, ср.: полоса земли, по которой проходит движение (собственно дорога – слово, в разговорной своей форме сохранившее именно конкретное значение), – движение по этой полосе (т.е. путь) – направление движения по этой полосе земли (т.е. тропа: торить тропу – прокладывать путь) – цель или предназначение избранного для движения направления по этой полосе земли (собственно стезя: жизненная стезя). Наличие синонимов, лексически материализующих последовательность метонимических переносов, делает излишним одновременное существование многозначного слова в языке. Но, может быть, напротив, такое слово вполне устраивает упрощенно бытовой коммуникативный акт, и тогда слово дорога используется в разговорной речи во всех указанных значениях. Это слово остается словом не высокого стиля, в отличие от трех остальных, призванных специализировать оттенки значения гиперонима дорога.

Но самое главное в этом процессе, несомненно, то, что серия метонимических переносов смысла, направленных в сторону заимствованного из другой культуры символического значения (воплощает смысл имени), и создает то, что впоследствии осознается как объем понятия, выраженного данным термином языка. Слово растет навстречу символу, поскольку внутренняя его форма, т.е. исходный концепт, выраженный пока что в образе, совпадает с этим символом и логически, и психологически. Подтверждение внутреннего смысла самостоятельными лексемами в виде синонимов для определенных значений коренного слова есть всего лишь материальная сторона того же процесса приращения смысла. Собственно говоря, и бурное развитие словообразовательных типов, моделей и парадигм, начавшееся после XV в., представляет собою всего лишь материализацию тенденции к овеществлению (оплотнению) исходного синкретизма концепта, предварительно окачествленного в содержательных формах и контекстно разложившегося на многозначность. Словообразование – вторичная (если не третичная – после вторичности метонимических расширений средневекового слова) форма явленности концепта во все большей дробности его исходного смысла.

Таковы основные принципы ментализации: сначала заимствование целых слов, затем семантическое калькирование и совмещение процессов формо- и смыслообразования в самой ментализации, т.е. в наложении нового культурного фона на присущие славянской речемысли образные представления. Так в конце концов была создана саморазвивающаяся система символических форм, способная стать инструментом познания и средством накопления полученного знания.