Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

становятся своего рода символами нового культурного языка. Философская идея абстрактности также снята с чисто языковой идеи гиперонимичности. Ранние восточнославянские тексты употребляли множество обозначений, например, конкретного вида одежды, обуви, пищи, форм владения и т.п., но постепенно все подобные слова словно исчезают из традиционных по жанру текстов, заменяясь однозначно определенными гиперонимами, обычно восходящими к смыслу соответствующего глагольного корня: одеж(д)а – одѣтися, обуща – обутися, имѣние – имѣти, пища – питати и пр. Современный историк совершает большую ошибку, если на основе литературных гиперонимов средневекового текста пытается воссоздать социальный, культурный и всякий иной быт, например, быт XVII в.: за терминами рабъ и холопъ могут скрываться самые разные оттенки социальной зависимости человека, уже не отражаемые в формах естественного языка. Это, между прочим, стало одной из причин замены церковнославянского языка национальными формами восточнославянских живых языков. Современный историк, понимая древнерусское слово как однозначный термин, напрямую связанный с понятием, не увидит за этим словом ускользающего в стилистических вариантах словесного образа или символа: он объясняет свое понимание референта, не расшифровав денотата и забыв о десигнате.

Логика родового понятия – по отношению к видовому – стоит «под знаком и господством понятия о субстанции» [Кассирер 1912, с. 34] и, следовательно, овеществляя качество, опредмечивая его через денотат, приближает в сознании к понятию. Качество, являясь тут различительным признаком классификации, позволяет отрабатывать сущностные признаки самого концепта, выявляя его в виде понятия. Философам всегда было ясно, что при восхождении от частного к общему, от гипонимов к гиперонимам родового смысла наше мышление «все время движется в области одних лишь отрицаний» [там же, с. 30].

Средневековый подвижник Нил Сорский замечательно передал эту особенность мышления в содержательных формах концепта (см. п. 217):

· «сходим» – это движение мысли от понятия к образу, обогащение понятия новыми признаками;

· «восходим» – обратное движение от образа к понятию, приводящее к отвлечению от частностей.

Предпочтение того или другого пути исследования есть важный признак культурной парадигмы. Сам Нил предпочитал первое – в великом уничижении монашеского своего смирения.

Таким образом, гипероним показывает движение смысла от образа к понятию, как и ментализация, в свою очередь, демонстрировала движение того же смысла от символа к понятию. В точке схождения этих ментальных движений, отраженных в истории слова, является наконец само понятие как самостоятельная содержательная форма слова. Взаимное пересечение в слове признаков различения, составлявших содержание понятия, и референтов вещного мира, составлявших объем понятия, в конце концов сформировалось в понятие. Процесс схождения признаков и объемов при постоянной оглядке на референты был длительным и непростым, прежде чем было схвачено – поято – понятие. Несомненно, впрочем, одно: случиться это могло лишь под давлением извне, со стороны заимствуемого культурного символа.

3. Генерализация семантических признаков в системе слов

Вы должны переносить свою духовную судьбу во все великие эпохи для того, чтобы постигнуть их. Когда вы берете их только извне, – они для вас внутренне мертвы… История дана нам не извне, а изнутри.

Николай Бердяев

143

Генерализацией семантических признаков назовем процесс формирования понятия (как содержательной формы концепта) на системном уровне обобщения тех типов и принципов выявления родового признака различения, которые были описаны как гиперонимизация. Впоследствии мы уточним это определение.

Естественно, что тем самым мы не выходим из круга проблем, связанных с гиперонимизацией, поскольку это вообще исторически самый важный процесс: удаление концептуальных форм – от символа к понятию.

Генерализация семантических признаков происходит в тексте и в системе, т.е. как на синтагматическом, так и на парадигматическом уровне. Опишем некоторые – возможно, основные – их типы, не вдаваясь в детали, которые неизбежно увлекут нас в смежные области знания о слове (в историческую стилистику или в историческую семантику).

144

Характерные для древнейших текстов удвоения близкозначных слов: честь и слава, стыд и срам, радость и веселье и таких, как хлеб-соль, путь-дорога или горе не беда и пр., – иногда выделяются отсутствием соединительного союза между двумя компонентами парного сочетания. Подобных парных сочетаний довольно много в традиции народной поэтики любого народа, широко представлены они и в древнерусских произведениях: горе и беда, туга и скорбь, плач и рыдание, страх и ужас, гнев и ярость, чудо-диво, час и время, совет да любовь и пр. Стремление концепта «выразить себя в ином» и создает ситуацию у-двоения мира:

«Выражение идеального через материальное»

[Доброхотов 1996, с. 54 – 55],

иначе говоря, создание содержательной формы символа простейшим способом «фундирования», по выражению феноменологов, со взаимообратимой или вовсе необратимой смысловой связью компонентов: «субъектные» dvan-dva взаимообратимы (честь – слава, стыд – срам, радость – веселье), тогда как «объектные», не связанные с предполагаемым субъектом действия, – необратимы (путь – дорога, хлеб – соль).

По-видимому, только некоторые из них напрямую связаны с библейскими текстами и представляют собою перевод соответствующих греческих выражений, ср. в их числе такие, как

· радость и веселье,

· страх и трепет,

· ярость и гнев,

· плач и рыдание,

· страх и ужас

и некоторые другие. Все они обязательно имеют соединительный союз и, и в самых ранних произведениях письменности (а таковыми были, конечно, переводные) они выступают в качестве символов. Поэтому старый филологический спор относительно того, семантические ли перед нами удвоения, которые существуют как

«средство создать новое значение»

[Потебня 1968, с. 433],

или же это средство художественной образности –

«потаенности текста»

[Евгеньева 1963, с. 272],

не имеет смысла. Мы уже определили, что древнейшие этапы семантического развития необходимо воспринимать исключительно в форме образа, а следовательно, с современной точки зрения, только стилистически.

Социальное и реальное содержание некоторых сочетаний неоднократно раскрывалось [Лотман 1967; Колесов 1979], другие еще требуют своей интерпретации. Для нас важно уяснить, что все подобные выражения суть факты литературного, т.е. интеллектуально ориентированного, языка, и по этой причине они не могут быть явлением спонтанной (живой) речи; все это намеренно сложенные композиты, совершенно точно повторяющие прием калькирования «сдвоенных смыслов». Они обозначали новое по отношению к исходным словам понятие собирательного значения, представляя такое понятие в образе. Те сочетания, которые вынесены из переводных текстов, во-первых, получали тенденцию к формальному расширению до безграничного количества квазисинонимов в сочетании (…и слава, и радость, и честь, и светлость, и жизнь, и миръ, и веселие, и правда, и истина… в обширном «Житии Василия Нового» по древнерусскому переводу XII в. [Колесов 1982] указаны примеры такого рода). Во-вторых, подобные сочетания обязательно вступали в соединительную связь сравнения отвлеченных по