Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

смыслу слов (страх и трепет, радость и веселье), тогда как народные формулы отражают уточнительную связь уподобления (по функции) слов весьма конкретного значения (путь-дорога, хлеб-соль). Следовательно, первые возникли на метафорической основе и, может быть, прав А.А. Потебня, говоривший, что

«честь и хвала, честь и слава сначала суть определительные к честь и лишь в конце дают тавтологию»

(древние формы выражения эквивалентного качества: честь-слава = славная честь, т.е. прославленная в слове и словом честь воина) [Потебня 1968, с. 435].

Именно такие формулы, воспринятые в качестве символов, и стали в русском языке сначала образом (как содержательной формой слова), а затем и образцом для создания множества подобных им форм, ср.: честь и слава – честь и хвала – слава и власть – честь и держава – начало и власть – сила и власть и пр. выражения, в большом количестве возникавшие под пером средневековых авторов как результат «освежения» образа, ставшего образцом («маленьким образом», т.е. примером для подражания).

Русские формулы впоследствии также могли входить в ряд сравнения, ср. не только преобразованные формулы типа стыд и срам (из стыд-срам), но и новые типа совет да любовь, горе не беда и пр. Но первоначальная их связь – это связь подобия на метонимической основе, и такая связь позволяла передавать сразу несколько значений. Метонимическое уподобление обеспечивает принцип отвлеченности от конкретного (т.е. создает образ) и одновременно – представление частного в собирательности (т.е. приближает к символу), а в целом это – sui generis понятие. Таков, по-видимому, самый древний и типологически общий для многих языков принцип выявления родового понятийного значения на столкновении двух образных: синтез понятия формируется в предикативном усилии мысли на основе анализа двух представлений. Древность подобных сочетаний удостоверяется и самим принципом соединения (это – метонимическая смежность), и психологическими основаниями такого соединения (ассоциативные ряды имен). Сочетания типа утро-вечер – день прошел, день и ночь – сутки прочь, время да час – пора для нас и т.д. с постоянным градационным усилением длительности или напряженности в проявлении признака (в данном случае признака времени), выражаемым в отвлеченно-родовом, по-прежнему, однако остаются на уровне конкретного восприятия. Конкретность представления рождает отвлеченность собирательности; такое восприятие – образное, оно представляет, а не фиксирует, в том числе и референт, например, хлеб да соль – это пища, злато-серебро – это имение, руки-ноги – это работник и т.п.

145

Направление в развитии собирательности было различным. Это и совмещение в значении личного переживания субъекта (студъ, стыдъ), с осуждением со стороны общества (срамъ, соромъ), и вообще всякое лично ценимое в столкновении с общественно значимым (горе не беда, страхъ и ужасъ, радость и веселье); а также собирательно-слитное рассмотрение частного и общего (часъ и время), конкретного и абстрактного (правда-истина) или внутреннего и внешнего (чудо-диво, чудитися-дивитися) и пр. Другими словами, метонимическое сопряжение словесных знаков содержательно строилось по принципу синекдохи: часть показана через целое, а целое определялось по части. Не забудем, что почти все приведенные примеры касаются сопряжения отвлеченных имен, соединение которых повышало уровень их отвлеченности, поскольку не просто указывало на зависимость частного от целого, внутреннего от внешнего и т.п., но и порождало возникающее в сознании взаимное их отношение, а именно – проводило операцию анализа с тем, чтобы в конце концов синтезировать совершенно новое понятие о собирательно общем. Такой операции – анализа после мысленного синтеза – в полной мере способствовали особенности древнерусского языка, в системе которого наряду с единственным и множественным числом имен существовало двойственное (удвоение двух – всегда двоица) и особая категория собирательности, в которой нейтрализовалось всякое противопоставление между численными мерами.

Заметим, что в качестве лексического основания градационных усилений в древнерусских текстах любого уровня, и книжных, и народно-поэтических, всегда выступает общеславянское слово, известное всем славянским наречиям древности, как правило, входившее еще в общеславянский лексический фонд. Это не местное диалектное речение, понятное немногим, а слово общелитературного характера, способное вместить в себя все оттенки содержательного смысла. Например, в сочетании радость и веселье – слово радость выражает субъективное переживание в общем действии коллективного веселья. Некоторые древнерусские тексты, в том числе и переведенные на Руси, могли давать другой вариант сочетания, полностью сохранявший смысл, но, возможно, уже не понятный другим славянам. В данном случае древнерусский перевод книги Есфирь XII в. заменил книжное слово радость на местное речение охота (в народном произношении охвота), то же случилось с книжным словом скорбь: сочетание скорбь и печаль заменилось на туга и печаль, и т.д. Замена сочетания радость и веселье на охвота и веселье, сочетания скорбь и печаль на туга и печаль, варианты других сочетаний того же типа, – все это показывает, что гарантией длительного сохранения однажды найденной формулы служило обязательное наполнение этой формулы общим по смыслу словом. Как бы ни хотелось личную, субъективно осознаваемую сторону каждого переживания обозначить близким и понятным, но местным словом (туга, охота), это немедленно выбрасывало формулу из разряда содержательных форм понятийного значения. Указанный факт важен для понимания самих речевых формул: уже в момент своего возникновения (или калькирования, или перевода с библейских формул) они становились явлением литературного языка, т.е. обслуживали понятийную сферу общения и передачи информации.

Древность формул также несомненна. Даже если оставить в стороне возможное влияние со стороны библейских формул, следует учесть их семиотическую прикрепленность к парным сочетаниям, которые на самом деле обладают всеми признаками древнейших равнозначных (эквиполентных) оппозиций. Честь в сочетании честь и слава представляет собою столь же важный компонент, что и слава: оба отвлеченных сочетаются на основе совместного их противопоставления возможным другим сочетаниям (стыд и срам и т.п.), но внутри формулы друг другу они противопоставлены двумя взаимообратимыми признаками (у обоих членов противопоставления маркировка идет по различным признакам, как ‘материальная награда’ или как ‘духовная награда’ [Лотман 1967]).

146

Мы оцениваем все эти формулы с позиции современного, рассудочно-понятийного сознания, и тем самым от нас ускользает основная особенность данных сложений. Состоит она в том, что в момент сложения формул составлявшие их слова вовсе не отражали отвлеченно (или, как сказано, обобщенно) общего понятия, поскольку соединялись два слова весьма конкретного значения, и причем соединялись с целью именно образовать «понятие» о собирательно общем. Внимательный анализ показывает, что в любом сочетании (если только оно не заимствовано) каждое слово имело конкретное значение. Например, честь – это овеществленная часть добычи, полученной воинами в бою, а слава – это хвалебная песнь в честь победы; слово стыд в исходной форме сочетания вовсе не обозначало нравственное переживание личности, подвергаемой осуждению со