Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

Трудно установить причинно-следственные отношения в подобном взаимодействии стилистических и семантических факторов разграничения форм, но ясно, что семантически отвлеченное последовательно сопровождает стилистически высокое.

149

Удвоение форм в конце концов достигло предела развертывания системы, так что теперь уже система диктовала обязательность удвоения знаков в случае разрушения старой формы или возможности дифференцировать морфему морфонологически (крест – перекресток, невежа – невежда и пр.). Вполне определенно обозначились «вторые сущности» реального мира, расчлененного сознанием на материально конкретное и идеально отвлеченное. Нет возможности привести многочисленные примеры такого рода, дадим лишь один, но выразительный образец.

В сочетании съсущий младеньць с течением времени произошли обычные для разговорной речи фонетические изменения, в результате которых возникли две атрибутивные формы: ссущий и сосущий – соответственно разговорная русская с утратой слабого редуцированного и церковно-книжная; ср. то же в случаях типа вздох и воздух при исходных формах въздохъ и въздухъ. Формальное удвоение происходило здесь на противопоставлении живого и мертвого (письменного) языка, однако вместе с тем конкурировало и произношение (разговорное и так называемое «церковное»), что, в свою очередь, приводило к обычному для стилистических вариантов упрощению в виде ссущий и сущий. Чисто звуковые упрощения внешней формы в системе двух стилистических координат создали диаметрально противоположные по семантике лексемы. В первом случае происходит отталкивание от значения ‘втягивать в рот (молоко)’, т.е. сосать, или, наоборот, фиксация значения ‘испускать (мочу)’, т.е. ссать. Во втором случае, напротив, наметилось соотношение значений книжно-литературного (возможно, это кальки) типа сущьный ‘существующий’, сущевьный ‘истинный’, сущьствьный ‘подлинно существующий’ и т.п., в результате чего форма сущий стала гиперонимом в данном ряду обозначений (сущий – и существующий, и существенный, и подлинный). Попарное раздвоение форм создало набор речевых формул сущий младенец, сосущий младенец, с(с)ущий младенец, семантические различия между которыми определены исходными стилистическими их маркировками. Стилистические характеристики сохранились до сих пор, но теперь представлены в качестве развернутой эпитетом идиомы (соответственно высокого, среднего и низкого стиля).

Осталось добавить, что сам эпитет – съсущихъ – добавлен древнерусскими книжниками (уже Кириллом Туровским) в соответствующий библейский текст (Мф. 2, 16), где говорится просто о младенцах; это типичный признак данного символа, и он эксплицирован уже в границах русского языка. Не удивительно, что и все прочие преобразования форм носят специфически славянский характер, определяясь условиями разговорной речи.

150

Формирование культурной парадигмы на основе парадигмы культа происходило не столь однозначно прямо, как представлено это на приведенных уже примерах. Бинарные оппозиции типа благо – добро характерны скорее для ранних этапов развития восточнославянского сознания. В них отражены присущие языческому сознанию попарные (двоичные) противопоставления равноценно эквиполентного типа. Зрелое Средневековье предъявляет новые требования к парадигмальным отношениям, учитывая не только аспекты физической и духовной жизни субъекта, но и восполняя их характеристиками, связанными с социальной жизнью в коллективе. На одних и тех же славянских корнях, но с помощью разнообразных суффиксов в литературных текстах отрабатывалось новое, троичное исчисление явлений и сущностей, по общему для христианской культуры образцу Троицы, символическое значение которой как всеобщего масштаба для отсчета ценностей было осознано у нас к исходу XIV в. (движение исихазма и влияние неоплатонических идей Ареопагитик). Вот фрагмент сложившейся к началу XVI в. парадигмы, все позиции которой уже заполнены самостоятельными терминами (1 – физический, 2 – социальный, 3 – духовный компоненты):

1) животъ – бытъ, в котором тѣло – лицо, т.е. образъ (облик) – это существо (субъект);

2) житие – бытье, в котором душа – личина, т.е. образина (об-лич-ие) – это сущность (форма воплощения);

3) жизнь – бытие, в котором духъ – ликъ, т.е. прообраз – это и есть суть (идеал), и т.д.

В основе корреляции лежит градуально-иерархический принцип, фиксирующий диалектическое развитие (и отраженным образом – его постижение) от низменного земного к возвышенно небесному. Все подчинено выявлению, изложению и тем самым оправданию подобного соотношения ценностей. Отвлеченное-высокое возникает в системе частных значений, чтобы воспарить как абсолютно идеальное, но тем не менее связанное с реальным как раз благодаря системе соотношений и тому, что иерархия истекает в непрерывности: если есть животъ, непременно существует и жизнь, оправдывающая житие (материал по источникам см.: [Колесов 1989, с. 179 – 188]).

Даже научные труды составлялись таким образом, что соответствующие категории оказывались распределенными между тремя обозначенными ипостасями сущего или личности; средневековые грамматики дают распределение грамматических категорий и форм по типам, которые соответствуют распределению по тому же троичному принципу: Бог (единственность единственного) – человек (двоичность двойственного) – бесы (множественность многого) и т.п. [Колесов 1991а, с. 213 – 214]. Наводящим образцом и здесь является текст высокого стиля, в частности, абсолютный по достоинству образец – «Слово о законе и благодати» Илариона (около 1050 г.). Именно в этом тексте, во многом основанном на цитатах из Писания, «близкозначные» слова распределены таким образом, что метонимически расширяющийся их смысл образует семантически сложный узор значений, систему троичного мира [Мюллер 1971, с. 62 – 74; Колесов 1989а, с. 96 и сл.]. Языкъ обозначает словесную (социальную), племя и народъ – физическую, а людие – духовную (религиозную) сферу человеческого существования, также и жизненное пространство, данное вне времени, описывается метонимически расширяющимся миром «своих» и «чужих»: земля – своя, единственная, страны – чужие, их множество; и страны, и земля синкретично нераздельны – это и ‘почва’, и ‘земля’ (в отличие, например, от моря), и ‘земной мир’, и ‘территория проживания народа’. Синкретизм смысла (текста) еще подавляет энергию значения (слова), но метонимический выброс контекстных co-значений позволяет раскрыть смысл текста и истолковать слово как символ.

151

Особая роль в подобных корреляциях отводится среднему уровню идентификаций. Противоположность между высоким и низким, между стилями в литературном языке или стилями поведения (мирского или сакрально-ритуального) отчасти нейтрализуется введением «третьего лишнего», выступающего в роли посредника между обеими противоположностями, как проводник признака, общего для всех трех уровней оппозиции. Эту идеологически важную роль исполнил средний стиль социально значимой и профессионально ориентированной, но не богодухновенной литературы (сначала деловые, а затем научные жанры, в XVIII в. – научно-популярные). Развитие современных литературных стилей, языков, а также общих установок на «стиль жизни» было обречено идти по накатанной колее типов и стилей, созданных в Средние века.

Символически организованная парадигма культа вырабатывала культурную парадигму (парадигму понятий), воплощенную в конкретных терминах-именах. По существу, постоянно изменяются именно словесные знаки, вырабатываются и осознаются новые признаки понятий, сама же парадигма культуры постоянна в своей градуальной тернарности (диалектика триад порождает все новые формы для фиксации получаемых знаний).