Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

Расшифровка текста «Слова» пока еще не произведена с точки зрения глубинной его семантики, хотя попытки этого предпринимались, и потому в литературе вопроса по-прежнему бытует устаревшее представление о «метафоре», якобы распространенной в этом памятнике, поэтический смысл которого заключается в раскрытии символа с помощью языковой метонимии. Как поэтическое средство катахреза приводит к сокращению текста, придавая описанию присущий всякому средневековому тексту лаконизм выражения.

157

Той же цели служит и металепсис (μετα-ληψις) = со-причастие: фигура замены одного слова другим, которое выступает как эмблема заменяемого слова на основе все того же уподобления. Например, в «Слове» люди уподобляются стрелам или узам-путам.

Если катахреза – злоупотребление словом (сокращение), то металепсис именно видоизменение, это иное обозначение того же референта, одно из проявлений метонимического мышления, хотя, имея дело со скрытыми сходствами, и катахреза, и металепсис похожи внешне на метафору. Они равно – средства семантического сгущения высказывания. Как и катахреза, металепсис соединяет два вполне самостоятельных объекта возможной между ними связью, которая чаще всего оказывается нетипично случайной, но эмоциональной волей автора эти объекты все же соединяются путем подмены принятых в данной речевой культуре обозначений.

Известный пример металепсиса в «Слове» – это перенесение обозначения звуков или звучания на сам предмет, в результате – на метонимическом основании – происходит переосмысление субъекта действия через воспроизводимый им крик, вопль, визг, возглас, шум, которые каждый раз передаются в тексте своим особым, конкретного значения, глаголом. Ср. также развернутый по всему тексту этого памятника металепсис «звук – слава»:

· звенить слава въ Кыевѣ,

· звонъ слыша давный великыи Ярославъ,

· звоняче въ прадѣдьнюю славу,

а также

· позвони своими острыми мечи о шеломы,

· гримлеши о шеломы мечи харалужными,

· а себѣ славы искати

и пр. Звон мечей понимается здесь как призыв и путь к славе. В тексте можно найти и соединяющие эти металепсисы формулы типа рашибе славу Ярославу – все с тем же соотношением двух сопоставляемых явлений к подразумеваемому источнику звука:

Рис. Λ: звонъ – [колокол] – слава

Сила металепсиса увеличивается от многократного повторения намекающего характера и от явного соотнесения формул, в составе которых традиционно употреблялись по происхождению общего корня слова слава и слово. Такой же развернутый металепсис представлен и в описаниях бегства князя Игоря из плена, в плаче Ярославны, в других местах поэмы. Заметная особенность металепсиса в том, что к нему постоянно возвращаются на протяжении всего текста, «играя» сходными уподоблениями; на этом основаны производные особенности поэтики устного текста (повторы, аллитерации, ассонансы, Figura ethymologica и пр.).

Металепсис обычно встречается в соединении с другими тропами или фигурами речи. Описание знамени: чрьленъ стягъ – бѣла хорюговъ – (с нею) чрьлена чолка – (на) сребрено стружие, – в каждом отдельном случае заменяя знамя обозначением составных его частей (древко – полотнище – бунчук в навершии – пика в нижней части), выступает как металепсис, но в метонимическом обличии (часть вместо целого – синекдоха).

Металепсис и катахреза построены на сравнении признака, но в синтагматически опущенном (катахреза) или предполагаемом (металепсис) третьем члене уподобления. Одно понимается через другое, а это – принцип действия не метафоры, а символа.

Символ ограничивает движение мысли, однако метонимические переносы на всех уровнях, в семантическом сопоставлении металепсиса и катахрезы, создают механизм раскрытия символа в пределах, допускаемых самим символом. Таким образом, катахреза и металепсис вовсе не риторический прием, а игра словесными образами в формах естественного (живого) языка.

158

Сказанным уясняется роль средневековой метафоры (в узком смысле термина): она исполняет эмблематическую роль, связывая конкретный референт с отсутствующим общим, родовым и – по общему смыслу – самым важным признаком, что в целом и создает на словесном образе символ.

«То, что мы принимаем за метафору, во многих случаях оказывается скрытым символом, рожденным поисками тайных соответствий мира материального и духовного»

[Лихачев 1967, с. 162].

Метафора – не уподобление, столь характерное для текста «Слова», а именно скрытое сравнение уже отвлеченных от предмета признаков. Метафорическое сознание возникает лишь при очень высоком развитии отвлеченного мышления как способ творческого сопряжения уже освоенных сознанием признаков, обогащая при этом не объем понятия (не денотат – как метонимия), а содержание понятия (десигнат), почему метафору всегда можно заменить синонимом, а метонимию – нет. А.А. Потебня хорошо сказал (и неоднократно повторил это), что метафора есть способ перехода от образа к значению, т.е. понятию, и проявляется в результате возникающего между образом и понятием противоречия (несогласованности по смыслу). Мы уже определили в теоретической части изложения, что в границах метафоры возможна аналогия между признаками реально существующих предметов (эпифора) и между совершенно различными объемами (диафора) (см. п. 119).

Современному читателю метафора представляется со стороны образности слова (сохраняет переносные значения, выработанные в контекстных формулах), но в действительности метафора создавалась не в эстетических, а в познавательных целях, она должна выявить соотношение между конкретным и отвлеченным, между частным и общим, и т.п.

Метафора сложнее метонимии уже тем, что метафорическое слово не зависит от своей принадлежности к определенной части речи (имя существительное, прилагательное или глагол), всегда узнается по своему контексту, тогда как метонимический перенос осуществляется в семантической структуре отдельно взятого слова (есть именно пере-именование этого слова). Словесная формула целиком и есть метафора в средневековом тексте, поскольку только в контексте слово одновременно представлено как в прямом, так и в переносном значении; однако метафорой в узком смысле слова подобная формула не является, поскольку само по себе – отдельное – слово такого переноса еще не имеет.

Отсюда же и вторая трудность в определении средневековых метафорических переносов: метафора как троп имеет сложную, иерархически выстроенную структуру:

· простые, развернутые, сложные метафоры,

· метафорический эпитет,

· метафорические сравнения,

· «полная метафора» (настоящая метафора) и т.п.

Сущность же метафоры – в нормативном нарушении обычных для данного слова синтаксических связей с другими словами в конкретной речевой формуле. В древнерусском языке подобного положения не могло быть в принципе, поскольку средневековые авторы оперировали традиционными, авторитетными для них текстами и цельными словесными формулами. Например, в сочетании «прилагательное + существительное» семантически господствовало имя существительное (обозначает символ), если имя прилагательное было качественным (или таковым стало: кровавое вино); однако положение менялось, если относительное прилагательное сохраняло свои связи с предметной характеристикой: тогда именно оно становилось господствующим в формуле (дождевые стрелы = стрелы дождя или дождь как стрелы).

159

В соответствии с предложенной еще Аристотелем схемой все отмеченные в «Слове о полку Игореве» образные выражения можно было бы описать