Волк в ее голове - Андрей Сергеевич Терехов

— Да? — Диана головой бьёт его в лицо. — Так ПОКАЙСЯ!

Я цепенею от ужаса. Отец Николай с дребезгом падает на спину, на икону, на горящую свечу.

— Покайся, сука двуличная! — повторяет Диана глухим, страшным голосом и ногами вламывает ему по рёбрам, по глазам, по рту. Тени мечутся по её лицу. — Покайся, чего же ты?

Очки отца Николая лопаются, врезаются осколками в кожу. Благообразные черты сминаются под ударами и превращаются в комок багровой бумаги. От неожиданности и страха я не могу пошевелиться — только немым истуканом наблюдаю за этим кошмаром.

Вы слышали о лимнологической катастрофе? Всё просто: тихое и спокойное на вид озеро собирает внутри себя углекислый газ. Он копится на дне, медленно-медленно, долго-долго, по молекуле, по атому, — а потом вырывается на поверхность облаком без кислорода. Облаком смерти, которое душит всё в округе. По идее, так может произойти с любым озером. «Бум!» — и люди откинули копыта.

Легко ли остановить беду? Легко, если знающий человек заглянет на дно. Но кто туда смотрит? Обычное дно. Обычная лужа. Тьфу, да и только.

— Чё ты делаешь? — доносится чей-то крик. — Прекрати!

Голос срывается, я кашляю.

Это я кричал?

— Её кх… — Отец Николай захлёбывается не то словами, не то кровью, и, будто испуганный малыш, прикрывает голову руками. Диана ударяет ещё сильнее — так, что тяжёлый крест взлетает, дёргается на цепочке и с силой хлопает по рясе.

— Прекрати! — ору я Диане.

От ужаса у меня кровь приливает к затылку. Сердце лупит в рёбра, и ноги тяжелеют, слабеют, плывут — кажется, я иду сквозь воду.

Господи, да я живу сквозь воду.

Шаг.

Второй.

НЕ УСПЕВАЮ.

— Покайся! — Диана промахивается и едва не падает. Это разъяряет её ещё сильнее.

— ДИАНА! ПРЕКРАТИ!

— Ог… она боялась… — натужно, через боль давит слова отец Николай, но ему отчаянно не хватает воздуха, — кх… преследовали… ктхм…

— Покайся! — Диана не обращает внимания и бьёт вновь, яростнее, злее, и что-то страшно хрустит у него в горле. — Покайся, сука двуличная!

Я дотягиваюсь до Дианы и с невероятным трудом тащу в сторону. Она визжит «ПОКАЙСЯ», но отец Николай уже не двигается, и меня придавливает страхом: словно огромная жаба наваливается на затылок и прижимает к земле.

— Не подходи! — кричу я Диане и отталкиваю, когда она приближается снова, мигая безумными углями глаз. — НЕ ПОДХОДИ!

Мой голос даёт петуха.

Диана пятится, спотыкается и с грохотом падает на пол.

Тело отца Николая скручивает судорога, из разбитых губ с пеной вырывается влажный хрип:

— О-она-а…

Светло-карие глаза отца Николая едва не закатываются, но он не даёт себе потерять сознание. Взгляд на миг фокусируется, мечется по сторонам и останавливается на мне.

— Б-боялась… она…

Глаза закатываются вновь. Слабо подрагивает борода, которая слиплась комьями от крови. По изуродованному лицу, изуродованному страшно, как если бы его жалили десятки пчёл, скользят багровые тени. Гудит ветер за окном.

— Тв-воего отца-а-а…

Голос переходит в хрип, в сипение, глаза вздрагивают ещё раз и уже не двигаются. Из недр маски, кровоточащей, одутловатой, с синюшными и чёрными переливами, смотрят белые бельма.

Я машинально отступаю, едва не спотыкаюсь и с трудом ловлю ускользающую стену.

Пол наклоняется, ведёт в сторону, подкашивает, опрокидывает.

Закат. Тело. Снова закат.

Кровь.

Солнце.

Будто чудовищная сила закручивает меня в гигантском красном колесе.

Часть третья. Волк в её голове

Когда они уходят в тишину,

Туда, откуда точно нет возврата,

Порой хватает нескольких минут

Понять — о, Боже, как мы виноваты!

И фото — чёрно-белое кино.

Усталые глаза — знакомым взглядом.

Они уже простили нас давно

За то, что слишком редко были рядом,

За не звонки, не встречи, не тепло.

Не лица перед нами, просто тени…

А сколько было сказано «не то»,

И не о том, и фразами не теми.

Тугая боль, — вины последний штрих, —

Скребёт, изводит холодом по коже.

За всё, что мы не сделали для них,

Они прощают. Мы себя — не можем…

Владимир Бергер и Елена Кораблёва «Пока мы живы…»

Сон первый. Бог поможет

Знаете, в любой подростковой истории найдётся сентиментальная сцена-другая прощания с детством. Люди умиляются и проливают по слезинке, ибо каждый когда — то… м-м, взрослел?.. Что-то такое переживал?.. Что-то такое чувствовал?

Короче, прощание с детством. Как говорится, получите и распишитесь.

НЕТ СЕТИ

Сердце неистово колотится, в ушах свистит. Я судорожно поднимаю мобильный, тычу им в стороны, в паутину, в ветки, но заветная палочка рядом с «Tele2» так и не появляется. В правом углу, над трещиной, пропадает ещё один отрезок в пиктограмме аккумулятора.

— Диана! — Я больно спотыкаюсь о корень вековой сосны и срываюсь на крик: — Да остановись ты!

Чудом я заглушаю внутри себя не то «тупая сука», не то «тупая дура» — обе фразы так и вертятся на языке.

Иней на паутинке блестит алым в свете заходящего солнца. Она покачивается, когда ветер с гулом и скрипом проносится по лесу и пробирает меня до костей. Диана, тяжело дыша, останавливается, опирается на худенькую берёзку. Смотрит она не на меня, а вперёд, на полузатопленные рельсы среди деревьев. Ноги её дрожат. Пальцы, которые сжимают сумку Веронику Игоревны, неестественно белы — будто держатся из последних сил за край обрыва.

— Не пойму, где велик, — говорит Диана сухим, ломким голосом.

— Ты вообще… ты человек?

Она оглядывается по сторонам — сосны, сосны, редкие берёзы — прикрывает глаза. Гриндерсы, измазанные в крови отца Николая, облепило соломинками и песком. Лицо бледно, на коже выступили бисеринки пота. Плывут тени ветвей, перемешиваясь с отблесками заката.

— Мы же здесь шли? — спрашивает Диана.

— Ему нужна помощь!

— Бог поможет.

Она показывает сама себе направление, переступает ржавые рельсы и хлюпает прочь, проламывая тонкий лёд на лужах.

— Ты совсем тупая?

— Он приходил… к нам, — устало отвечает Диана, и ветер сносит в сторону её слова, перемешивает: — После… как мама… приходил… срал…

— Да сколько можно?!

— Сидел на диване… срал в мозги…

— Ты видела это своими глазами?

Диана с плеском падает в воду, словно кто-то невидимый подсекает ей ноги. Я дёргаюсь помочь, но потом останавливаю себя и со скрытым злорадством наблюдаю, как она барахтается в подтопе.

— Ты уверена в этом? Что он приходил, говорил твоей маме, чтобы