Волк в ее голове - Андрей Сергеевич Терехов

Диана встаёт, трясёт мокрыми руками, и холодные капли разбиваются о моё лицо. Она растерянно смотрит на свои камуфляжные штаны, обвисшие, отягощённые влагой и грязью; на сумку Вероники Игоревны, с которой стекает бурый ручеёк.

— Отвечай? Ты это реально видела своими тупыми глазами? Или придумала? Потому что, на секундочку, вы, блин, жили с нами, и я ничего такого не помню.

Диана отрывает бурый пучок прошлогодней травы и вытирает сумку. Солнце уходит за облако, в лесу темнеет. Холод неумолимо проникает под одежду, и меня потряхивает, зубы стучат.

— М-может, это он уговорил твою маму вернуться из общины? И потом уговаривал не оставлять тебя? Че он в-всё время, типа, виноватится перед тобой?

Диана выпрямляется. Глаза её туманятся, стекленеют, только ветер гонит волны по куртке и волосам.

— Оки. Ты прав. Я такая дофига плохая, что только и бью всех. Что мама ушла. Что у тебя мозги с дисграфией…

— У меня нормальные мозги. Причём тут?..

— …что Цой разбился. Что террористы в Европе… Да, да, во всём виновата Диана.

— Блеск. Медаль тебе. А теперь вернись и всё исправь, и…

Я понимаю, как тупо это звучит, и смущённо замолкаю.

Качаются берёзы, хлюпает вода под говнодавами Дианы. Окоченелыми пальцами я разблокирую телефон, но там высвечивается то же неумолимое, зловещее, фатальное: «Нет сети».

***

Воздух леденеет, набухает лиловыми тенями. В кроссах хлюпает студёная вода, меня знобит. Цвикает невидимая птица. Сосны — тёмные колонны в полумраке — поскрипывают, пошёптывают на ветру; под ногами хрустят шишки.

Раз в двадцать шагов моя рука лезет в карман и вытаскивает телефон. На экране, свет которого едва рассеивает густеющие сумерки, ничего не меняется: серебрится трещина, сигнал не ловится, в правом углу моргает пустой значок заряда.

Ну конечно.

Куда ж без этого.

— Чел… велик, — бормочет Диана за спиной.

Я не отвечаю. Она повторяет это вновь и вновь, как попка-дурак, но прошло уже минут тридцать. Мы давно потеряли нужный пригорок, и её слова больше не имеют смысла. Пустое математическое множество.

Грунтовку сменяет асфальт с полустёртой, призрачной разметкой, с трещинами, которые заросли травой. На обочине проступает силуэт проржавелого вагона для перевозки животных: решётки, прутья, балки — один остов. Безжизненный скелет безжизненного объекта.

— Чел…

Я бросаю взгляд на Диану: на её бледном лице, под носом, выделяется тёмная полоса. До меня не сразу доходит, что это кровь: волочится густым ручейком по губам, набухает на подбородке, прыгает под ноги.

— Физиономию свою вытри, — раздражённо говорю я.

Диана моргает, потом прыскает. Поначалу она смеётся тихо, но затем хохочет во всё горло: сгибается пополам, роняет бурые капли на асфальт. Я растерянно отступаю.

— Тебе весело?

— В-видел бы себя! — гнусаво, сквозь приступы смеха говорит Диана. — Причесон такой!

Я смущённо накидываю на голову капюшон олимпийки, вытаскиваю из кармана платок и беру Диану за липкий, в крови, подбородок.

— Выпрямись.

От моего прикосновения смех выходит из неё, как воздух из сдувающегося шарика, черные глаза серьёзнеют.

Грубыми движениями я вытираю тёмные потеки — будто чем сильнее давишь, тем быстрее Диана поймёт, что натворила.

— Запрокинь голову и приложи.

Она поднимает нос вверх, одной рукой зажимает сумку под мышкой и прикладывает платок к ноздрям, другой — на ощупь достаёт из кармана сигареты.

— Опять? — Я чудом сдерживаюсь, чтобы не выхватить пачку и не швырнуть в лес.

Диана смотрит молча, без выражения, как языческий истукан. Это нещадно бесит.

— Он умереть может, — напоминаю я. — Нас могут посадить. У тебя диабет; кровь из носа хлещет, как из брандспойта. А тебе… покурить?

— Угу, — мычит Диана и противно хлюпает носом.

— А потом снова кого-нибудь изобьёшь?

В глазах Дианы ничего не отражается, но в чистом голосе проступает хрипотца:

— Я хочу дунуть. Укуриться. В три пизды. В тряпки. Чтобы глаза из ушей повылезали, чтобы на хер не помнить, как меня зовут, чтобы…

— Прекрати материться.

— Сказал гимназист с невъебенно уродливой заплаткой на штанах и ста пятьюдесятью пропущенными от классного руководителя.

От стыда я на миг теряю дар речи. Лицо Дианы делается упрямое-упрямое: между бровей разверзается пропасть-морщинка, губы сжимаются в бледные ниточки.

Я нарочито машу рукой и отворачиваюсь.

— Делай че хочешь.

Диана шуршит карманами, чиркает зажигалкой. До меня доходит сигаретный дым — горчит в носу, щиплет глаза.

— Последняя сигарета. Потом…

— Мне фиолетово.

Я в раздражении достаю телефон, и сердце замирает.

|| Tele2

Две палочки.

||| Tele2

Три палочки!

С трудом, еле попадая по сенсорным цифрам, я тычу в «03», жму вызов, и…

ПРОИЗОШЛА НЕИЗВЕСТНАЯ ОШИБКА

НЕИЗВЕСТНАЯ ОШИБКА

В груди разливается холодок. Я закрываю окно сообщения, снова давлю на «03», на зелёную иконку звонка.

ПРОИЗОШЛА НЕИЗВЕСТНАЯ ОШИБКА

НЕИЗВЕСТНАЯ ОШИБКА

Мысли заволакивает невидимым туманом. Я мотаю головой и сосредотачиваюсь.

В углу экрана горят те же три палочки. Значит, проблема в номере. По городскому скорая — «03». По мобильному тогда… 33? 031? 003?

Две цифры? Три?

Добавить «0»? Добавить «1»? «3»? «*»?

С минуту я туплю над экраном, затем вбиваю «003».

— Неправильно набран номер, — сообщает женский голос. — Пожалуйста, уточните номер и перезвоните.

— Чего там? — спрашивает Диана.

Я молча, с ослиным упорством набираю «030» и прикладываю холодный мобильник к уху.

Существует в округе хоть один тёплый предмет?

— … изменён, — нечётко, с середины звучит запись. — Пожалуйста, наберите «103».

— Спасибо! Век не забуду!

Мои пальцы послушно нажимают «1», «0» и «3». Вызов.

— Здравствуйте. Вы позвонили в Единый диспетчерский центр скорой и неотложной медицинской помощи города Северо-Стрелецка, пожалуйста, не кладите трубку, мы обязательно Вам ответим.

Играет классическая музыка.

Мелодия тянется и тянется — из уха в ухо, через извилины, скрипичной струной через пустоту. Ветер дует и дует.

Я сбрасываю вызов и снова набираю «103».

— Здравствуйте. Вы позвонили в Единый…

Запись обрывается. Нарастает гудок и эхом отдаётся в черепе. Затихает.

Внутри меня всё натягивается от страха.

— Скорая слушает, — отвечает женский голос. К моему облегчению, звучит он живо, с хрипотцой и бархатцем. — Что у вас случилось?

— Сорян… м-м, не знаете, где интернат недостроенный?

— Где что? Говорите громче.

— Недостроенный интернат!

Молчание.

— Для детей-инвалидов! На Приморке!

Тишина.

Я в отчаянии смотрю на треснутый экран. Он чёрен и, когда я нажимаю включение, показывает картинку дохлой батарейки. Деления её пусты, вместо глаз сереют крестики.

— Блин. Блин! — меня разбирает истерический смех. — БЛИН!

Страшный гул вновь поднимается в соснах и разбегается по верхушкам. Узловатые ветви шатаются от ветра,