Волк в ее голове - Андрей Сергеевич Терехов

— Когда ты пойдёшь к деду Валентина?

Диана шумно выдыхает носом и бросает на меня усталый взгляд, протягивает малинового мишку.

— Десерт?

— Когда ты пойдёшь к нему?

— Съешь мармеладку.

— И сядешь рядом, и будешь менять ему утки, и будешь носить еду из больничной столовой, и будешь извиняться, пока у тебя язык не онемеет? Когда?

— Чел, тебе нельзя здесь оставаться.

Лёгкий укол страха пронзает солнечное сплетение, но я не подаю вида и молча смотрю в глаза Дианы, пока не выигрываю в эти жутковатые гляделки.

— Извинения… — Она кладёт очередного мишку между зубами и одним «клац» делает из него инвалида. — Никому не нужны твои извинения.

— Типа переехал человека на машине — так ему и надо?

В чёрных глазах Дианы не отражается ничего, кроме усталости. Ни мыслей, ни эмоций. В сердцах я больно хлопаю ладонью о стол — стаканчик подпрыгивает, упаковка мармелада валится на бок и выблёвывает поток синих, фиолетовых, оранжевых медведей.

— Тогда и я не отойду от тебя, пока сюда не заявится твой БЫВШИЙ.

— Ты не понимаешь…

— Интересно, че он скажет, — мой голос дрожит, — что его девица забивает ногами священников, и потом…

Диана утыкает свою холодную ладошку мне в губы, так что остаётся только мычать и вдыхать сладкий запах мармелада.

— М-м… п… — Я грубо отталкиваю руку Диану. — Сказал: остаюсь!

— Господи…

Диана швыряет недоеденного медведя в упаковку и обхватывает голову. В черных глазах проступает отчаяние, и я ловлю себя на неуместной сейчас, к Диане, жалости.

Шоссе за окном омывает жёлтый свет фар, и к заправке подъезжает шестая «бэха». Кавалер Дианы?

Я внутренне напрягаюсь.

Пусть он уедет.

Пусть…

Из машины выходит немолодая пара. Мужчина открывает клапан бензобака, женщина прогуливается рядом, поёживается, обхватывает себя руками. Ветер играет её светлыми-светлыми, как у ангела, волосами, и это успокаивает.

— Он будет с минуту на минуту. — Диана подносит голубую медвежью культю ко рту, морщится и кидает останки в упаковку. — Чел, пожалуйста. Пожалуйста, блин, пожалуйста.

— Достала уже. — Я хватаю пластиковый стаканчик, обнаруживаю, что там остался лишь сахар на дне, и с хрустом сминаю. Боль молнией отдаётся в порезанном пальце. — Достала. Не хочешь извиниться перед отцом Николаем — иди в жопу. Со своим «с-минуту-на-минуту»-парнем. С этой сумкой. Идите вы все…

— И моя мама?

Я будто спотыкаюсь об этот вопрос и глупо открываю, закрываю рот.

— Ну-ну, слушаю. — Диана достаёт фиолетового мишку, раздирает пополам своими тонкими пальцами и беззлобно, вяло замахивается.

Мармеладная башка ударяет в мою ключицу и отскакивает на пол. Следом — в подбородок — летит мармеладная задница. Затем зелёный мишка. И ещё красный, и жёлтый, они обрушиваются на меня нелепым ягодным дождём.

Не зная, как на это реагировать, я достаю сумку Вероники Игоревны и нарочито кладу на стол.

Открываю.

На Артура Александровича вытаращивается куча залежалого хлама: наушники, оранжево-зелёный листок «Поморских аптек» с лыбой-доктором и девизом: «Следим за вашим здоровьем с 1995 года», бумажное письмо… ещё один аптечный купон.

И ещё один.

Подняв бровь, я собираю купоны в левой руке: четыре… пять… шесть-семь-восемь. Девять.

Гладкие и мятые, старые и новые, выцветшие и яркие.

«Поморские аптеки». «Скидка 7 %».

«Поморские аптеки». «Скидка 9 %».

«Поморские аптеки». «Скидка 5 %».

— Твоя мама так часто туда ходит?

— А?

Я машу купонами и повторяю:

— Твоя мама часто покупает в «Поморских»?

— Извини, в «жопе» плохо слышно. Говно звуки глушит.

Секунд тридцать я увязываю продукты жизнедеятельности и мой вопрос.

Типа сарказм?

Типа «получи, фашист, гранату»?

Пока я туплю, Диана забирает купоны и просматривает.

— «Наши адреса», — демонстративно читает она. — «Улица Челюскинцев, 25. Улица Красноармейцев, 19. Первая линия, 67. Улица Луговая, 16а. Пятая линия, 43. Шестая линия, 96». По-твоему, мама просрала все наши деньги, так что нас коллекторы чуть не подожгли, но аптеку выбирала подальше, — Диана трясёт купонами, — и ПОДЕШЕВЛЕ?

Я не отвечаю. Да, среди адресов нет ничего близкого к дому Фролковых или к гимназии, но откуда-то эти бумажки взялись?

В таком, блин, количестве?

Колокольчик двери звенит, и заправка наполняется промозглым холодным воздухом. У обочины, рядом с «бэхой», припарковался темно-синий седан — двухдверный, с клиновидным корпусом.

Дверца со стороны водителя приоткрыта, в салоне горит свет. Хозяина не видно.

— Жень… — глухо говорит Диана кому-то. Она швыряет купоны в сумку и быстро идёт к выходу. Меня прошибает пот, и в солнечном сплетении проползает что-то холодное, склизкое.

Её парень

Не хочу его видеть. Не хочу.

— Жень, не заходи! — повторяет, как сомнамбула, Диана. — Погнали сразу…

Как же всё не вовремя.

Как же не вовремя вся эта жизнь.

Когда я неохотно, через силу, через тошноту поворачиваюсь, Диана уже висит на мужике у входа и утягивает его наружу. Именно мужике: судя по одежде и телосложению, ему отстучало лет тридцать-сорок. Лица не видно, потому что Диана как анаконда обвилась вокруг своего бывшего. Затем мелькает борода, глаза, и я глупо хихикаю.

Это Леонидас.

Леонидас.

Нет, правда, это…

Это какой-то пиздец.

Сон третий. Ничего себе поездочка

Тусклый свет фонаря пробегает по боингоподобному салону и сменяется полумраком. Спустя пару-тройку секунд это повторяется. И повторяется спустя ещё пару-тройку секунд, словно череда патрульных с фонарями ищет на заднем сиденье беглого преступника.

Всякий раз я зажмуриваюсь, а потом вглядываюсь в мутную черноту снаружи.

Деревья, деревья. Они качаются, выгибаются на фоне белой-белой луны, а вокруг них завиваются вихри чёрных птиц. Вдруг мелькнёт остановка с советской мозаикой, или детская площадка пробьётся из-под земли, косо, боком, из последних сил, а за ними встают из темноты те же деревья, и та же луна плывёт поверх.

Окна запотевают, двигатель ровно гудит, и дворники елозят, скрипят по лобовому стеклу.

— Милый друг? — голос звучит нарочито сурово, будто играет в уверенность, которой нет. — Долго будем молчать?

В салоне душно и тепло, и слишком пахнет мужским дезодорантом.

Я отворачиваюсь от окна. Между передними сиденьями светится жидкокристаллический дисплей: тахометр и индикатор повышения, термометр, топливный индикатор. Ярко-оранжевые графики уносятся вперёд, к ускользающему горизонту, к угловатому, цифровому миру восьмидесятых годов.

Мы едем следом. Леонидас выворачивает руль с ассиметричными осями. Диана сгорбилась на пассажирском сиденье, у магнитолы. Ногтем среднего пальца она переключает радиочастоты — бездумно, механически, как зомби.

Щёлк. Ш-шхшх. Щёлк. Ш-шхшх.

— …в эфире европейский проект…

Щёлк. Ш-шхшх.

Песни и передачи сменяются по кругу, затем сменяются снова, затем ещё раз. И ещё. И ещё. И это до безумия,