Волк в ее голове - Андрей Сергеевич Терехов

на голову сыпется труха, мягкие иголки. Я едва не швыряю телефон на асфальт, но в последний момент останавливаю руку и позволяю ей безвольно опуститься.

— Чел?.. — раздаётся голос Дианы за спиной; её говнодавы скрипят по асфальту.

Я сердито отшатываюсь, когда она робко, тепло касается моей спины, и шиплю: «Не т-трогай!»

— Возьми.

— Не говори со мной!

Когда я поворачиваюсь, Диана что-то протягивает мне. Другой рукой — с носовым платком и сигаретой — она неловко прижимает к рёбрам грязную сумку Вероники Игоревны.

— Не трогай меня, — повторяю я дрожащим голосом. — Не говори со мной. Вали куда хочешь. Кури че хочешь. Кури… Курица! Тупая безголовая, я не знаю… курица! И себя угробишь, и его угробишь, и всех. Курица! Курица! Курица!..

Теплота её ладони ещё греет мою спину, и где-то на этом адовом ветру, где-то в глубине души отчаянно хочется, чтобы Диана снова прикоснулась. Но я слишком зол, а она натужно хлюпает носом, сплёвывает кровь, вновь что-то протягивает.

— Я не буду, но ты… Ты позвони.

Мне в руку утыкается доисторический «Нокиа». На экранчике высвечиваются синим три цифры набранного номера: 1, 0 и 3.

Сон второй. Заправочная станция

Сладкий кипяток чая сползает по пищеводу и падает жгучим шаром в желудок. Я стучу раскалённым стаканчиком по столешнице, прикрываю глаза. Под веками собирается бархатная тьма и пульсируют световые круги.

Что вам сказать?

От усталости у меня дрожат ноги и раскалывается затылок.

Я сижу на заправке, километрах в шести от города, и похлёбываю пакетозный чай, который мне купила Диана. Ничего, кроме грязно-рыжего фонаря, не освещает пустое, холодное, тёмное шоссе за окном. По обочине бродит моя благодетельница.

Диана.

Дианище.

Дианозаврище.

Она приложила мобильный к уху и беззвучно шевелит губами. За ней густеет ночь: поднимается из чёрного леса в синее небо и поглощает остатки дня.

В кафе при заправке душно и сумрачно: работает только лампа у парня-кассира, который нацепил наушники и пустым взглядом смотрит в окно. Остальное пространство разъедают тени: стеклянную дверь с колокольчиком, тревожно-красные стены и зелёный потолок — болезненного, гайморитного оттенка.

Я прикрываю тяжёлые веки и слушаю, как под костями черепа неотступно гудит ветер: ш-шух, ш-шух.

Ш-шух.

В темноте внутреннего зрения возникает фигура отца Николая. Он парит, словно в невесомости, и только лохмотья чёрной рясы колышутся ветром, будто трава на затопленном лугу. Потом кожа на лице сереет, высыхает, покрывается язвами. Глаза закатываются, губы открываются, рука выворачивается и переламывается со звоном колокольчика. Отец Николай нависает надо мной, рот его вытягивается, вытягивается…

— …берет? — говорит он над самым ухом.

Я вздрагиваю и просыпаюсь. Сердце стучит, в голове стучит; силуэт отца Нико… нет, Дианы, обычной Дианы, расплывается перед глазами мутным пятном.

— Че? — Я вскакиваю, чувствую нелепость этого и сажусь обратно. — Че там?

— Мой… меня бывший подберёт.

Слово «бывший» Диана произносит по-особому, будто с ним что-то не так. Ноги нет или, не знаю, головы.

— Че? — глупо повторяю я.

— Ты спишь? Говорю, меня подберёт бывший.

— М-м…

Я трясу головой и впервые осознаю вопрос. Не понимаю, как вести себя с человеком, который трахал Диану. Не понимаю.

Господи, да не хочу никого видеть. Помните тот замок в Барселоне, который не достроили, потому что архитектора переехал трамвай? Я продам квартиру, если бывшего Дианы переедет голубенький барселонский трамвай. Я даже пожертвую почку, если голубенький барселонский трамвай прокатится так несколько раз: туда и обратно, туда и обратно.

— Во сколько автобус? — спрашиваю я, будто и не слышал фразы о парне. — Ты посмотрела?

— Чел, он сюда приедет.

— Ну да, ну да. Типа твой бывший и меня довезёт?

— Вообще-то, ну… — Диана чешет ухо. — Лучше вам друг друга не видеть.

Глаза у меня лезут на лоб, щеки обжигает, как от пощёчины.

— То есть автобус я жду один.

— Обиделся?

— Да фиолетово. — На лице у меня, скорее всего, написано противоположное, но Диана вряд ли увидит это в сумерках.

Пару секунд я торможу в себе комментарии, колкости и вопросы, но потом всё-таки не выдерживаю:

— Он такой ревнивый?

— Вам не надо встречаться. Оки?

— У него нет башки?

— Чел…

— Или руки нет? Может, он енот?

— Господи, ты можешь просто выполнить просьбу?!

Я разминаю шею, затем киваю в сторону пакета с жёлтыми розочками. Внутри прячется сумка Вероники Игоревны. Или мы прячемся от неё — это уж как посмотреть.

— Из-за этого?

— М-м?

— Твой парень не должен меня видеть. Из-за сумки?

Диана трёт лоб и неуверенно произносит:

— Наверное, лучше отнести её ментам.

— И заодно рассказать, где её надыбали. И сколько священников при этом полегло.

— Я… я лишь предложила.

Мы молча глядим друг на друга, и я представляю нас со стороны: два безликих чёрных изваяния.

— Ты помнишь, чего он сказал?.. — спрашивает Диана. — Про отца? Думаешь, про моего? Или…

«Помню, как ты лупила его ногами».

— Чел?

— Да че ты меня-то спрашиваешь? Вернись и спроси.

Диана замолкает и отворачивается к окну, за которым тесно, темно, душно чернеет лес. В голове у меня проносятся «Трубы», удары Дианы, хруст костей. Переломанное лицо отца Николая. Его взгляд, остановившийся на мне при словах: «Она боялась твоего отца».

Сознавал дед Валентина, кому это говорил?

Сознавал, на кого смотрит?

Диана встаёт, медлит пару секунд, словно хочет что-то спросить, но ничего не говорит и растворяется в густых тенях. Вновь она появляется только у конторки. Доносятся голоса — Дианы и кассира, — и с шипением загораются белые диски ламп под болезненно-красным потолком. Из полумрака в углу проступает штандарт Свято-Алексиевской общины.

Диана вздрагивает и проходит мимо него к вертушке с перекусом, берет что-то, пробивает на кассе. На обратном пути она с треском раздирает упаковку, достаёт полупрозрачно-жёлтого мишку и зубами отрывает ему голову.

До меня долетает ягодный аромат.

— Эти мармеладки какие-то странные. — Диана бухается на стул, вытаскивает изо рта желеобразную башку и рассматривает. — Посиди хотя бы в тубзике. Тупо звучит, но…

Я усмехаюсь.

— Может, снять вам номер?

— Или в лесу? Или в…

Мимо заправки проносится карета скорой, и нас обдаёт сиреной, гулом, красно-синими огнями. Мы замолкаем, понимая, за кем и куда спешат врачи.

Диана пожирает мармеладных зверей и не замечает, что у неё под носом засохли бледные мазки крови. Я смотрю в окно, где два ряда молочно-белых светильников уменьшаются, сжимаются и уходят вдаль, в бесконечную, непроницаемую, жадную темноту. Странно, что больше ничего не отражается в окнах — ни Диана с кровавым осьминогом на футболке,