Смутное время - Николай Иванович Костомаров

– царский венец; в правой руке царь держал скипетр. По правую сторону царя сидели духовные, составлявшие Освященный собор, которых Димитрий сделал тогда членами созданного им сената; патриарх Игнатий сидел ближе всех к царю на черно-бархатном кресле, в черной бархатной рясе, унизанной в ладонь шириною жемчугами и драгоценными камнями по разрезу и по подолу; правою рукою он держал посох с золотою верхушкою; перед ним стоял служка с блюдом, на котором лежал крест и был поставлен серебряный сосуд со святою водою. За духовными, на правой стороне от трона, а также на левой стороне близко от трона и прямо против трона на скамьях, покрытых персидскими ковровыми полавочниками, сидели бояре, окольничьи и думные дворяне; только по самой средине, против трона, оставлено было место для прохода, и около него несколько пустых лавок было приготовлено для гостей, которым давался прием. За этим местом стояли толпою дворяне, стряпчие, жильцы и предводители польской дружины, находившейся на службе у Димитрия. Такое зрелище представилось воеводе и его родным, когда они вошли в залу. Мнишек стал посреди залы, поклонился, потом подошел ближе к царю и говорил речь: «Не знаю – удивляться мне или радоваться, видя ваше величество на этом престоле! Могу ли я без удивления смотреть на того, кого столько лет считали мертвым, а теперь видят окруженного величием?» Мнишек стал в речи своей размышлять о странной игре человеческого счастья, о непостижимости промысла, который одних возвышает, других понижает; восхвалял доблести Димитрия, его храбрость на войне, терпение, с каким он во время похода переносил стужу и всякие лишения; но самая большая добродетель царя московского, по его словам, была та, что он женится на Марине. Он говорил: «Ваше величество, осыпав меня и золотом, и серебром, избрали супругою себе мою дочь; ни громкий титул царя, ни высокая почесть не изменили вашего намерения; вы приобрели право на такие похвалы, каких не может выразить ни поэзия, ни история. Я не столько самонадеян и смел, чтоб быть равнодушным к моему возвышению, но если вспомнить, как воспитана дочь моя, с каким старанием внушены были ей с колыбели все добродетели, приличные ее званию, то смело могу назвать вас моим зятем. Дочь моя, – продолжал Мнишек, – родилась в свободной стране, где отец ее занимает почетное место в сенате, где каждый шляхтич может достигнуть высших достоинств. Одна добродетель украшает царей и сильных земли, ведет человека на небеса и соединяет с Богом. Мне остается молить, чтоб Всевышний благословил этот союз для счастья и благоденствия русской вашей державы»[361].

Димитрий был растроган, в продолжение речи плакал «как бобр», по выражению поляка[362], беспрестанно брал у своего стряпчего платок и отирал себе глаза. После речи воевода подошел к руке. «Целую с благоговением руку, – сказал он, – руку, которую я жал некогда с нежным участием хозяина к злополучному гостю!» За воеводою допущены были к руке родные Мнишека, давние приятели Димитрия: брат воеводы, староста красноставский, сын его, староста саноцкий, князь Константин Вишневецкий и староста лукомский Павел Мнишек[363]. Димитрий ничего не говорил. Так следовало по обычаям. За него отвечал Афанасий Власьев, великий секретарь.

По окончании целованья руки воевода сел против трона; сзади, на пустых лавках, поместились другие поляки: все подходили целовать руку царскую по списку один за другим, потом садились. Посидевший немного таким образом с гостями, царь встал; за ним все встали. Патриарх и духовные вышли вперед и стали в сенях, обратившись лицом к палате. Царь подозвал воеводу к трону и просил его на обед, а Басманов от имени царя приглашал обедать прочих панов и дворян польских. Стали выходить. Двое бояр повели царя под руки, перед ним несли государственное яблоко (державу); шествие направлялось в церковь. Патриарх с духовенством благословлял идущих, он давал целовать крест Мнишеку; за воеводою и прочие паны подошли ко кресту, и им патриарх дал целовать крест. Ревностным поборникам православия это не понравлось.

Все вошли в церковь, судя по описанию – в Благовещенский собор. Царю принесли другую корону, полегче. Воевода и поляки стояли в переходе, окружающем церковь, и присматривались с любопытством к московскому богослужению. Православные паны, вероятно, входили в самую церковь. По окончании литургии царь вышел из церкви и сел на паперти; подле него сел воевода. Царь хотел показать, что ведет дружескую беседу с тестем. Это продолжалось несколько минут.

Вставши, царь повел воеводу в свой деревянный дворец: паны пошли за ними. Димитрий показывал свое недавно оконченное жилище. Поляки хвалили вкус царя и убранство дома. Потом пошли в столовую обедать в большом каменном дворце.

Пред столовой залой, обитой персидскою голубой тканью, находились сени; в них поразило поляков множество дорогой золотой и серебряной столовой посуды: чарок, кубков, братин, стоп, золотых и серебряных, вложенных одна в другую, и в особенности семь или восемь серебряных бочек с золотыми обручами, величиною в сельдяные бочонки. На окнах и дверях столовой красовались золототканые занавесы, дорогими коврами устилался весь пол. Великолепный поставец вокруг столба, стоявшего посредине залы, пышно сверкал множеством посуды затейливой работы; львы, единороги, драконы, олени, грифы, змеи, ящерицы, лошади, всевозможнейшие фигуры бросались в глаза полякам. Из серебряного с позолотою сосуда величиною в человеческий рост лилась кранами вода в три таза один над другим; но, против обычая поляков, мывших руки перед обедом, московские люди совсем этого не сделали. Столов было уставлено три больших и один маленький; два стояло под углом с третьим, а напротив третьего за маленьким столиком, серебряным, покрытым золотною скатертью, сидел царь на высоком седалище, обитом черною материею с золотыми полосами. По правую руку от царя сидели думные люди; налево от него, за другими столами, обедали воевода и с ним паны. Прямо против царя, за большим столом, сидели дворяне и между ними посольская свита; их рассадили так, что московские люди и поляки сидели вперемежку один с другим. Поляков поразило то, что никому не подали тарелок, кроме четырех важнейших панов. Царь заметил, что таков обычай, и даже подача тарелок четырем панам была уже его нарушением. Перед гостями не клали хлеба, но царь сам разрезывал белые хлебы и посылал каждому подачку с солью. «Куски хлеба, – говорит очевидец, – были очень велики и служили нам тарелками». Стряпчие начали носить кушанья в серебряных мисах и полумисках; их ставили пред гостями так, что одна посудина стояла от другой на локоть. Из этих мисок и полумисок гости должны были есть жидкое ложками, а прочее руками. День был тогда