Смутное время - Николай Иванович Костомаров

что вы грубы и нет любви в вас. Покуда вы будете заводить смуты и делать бедствие земле? Она и так страдает: что же, вы ее хотите разве довести до конечного распадения? Вспомните изменников Годуновых, как они истребили знатные роды в земле нашей и овладели неправедно царским престолом. Какую кару земля понесла! Меня одного сохранил Бог и избавил от смертоносных козней, а вы ищете меня погубить и ухищряетесь всякими способами произвести измену. В чем вы можете обвинить меня, спрашиваю я вас? Вы говорите, что я не истинный Димитрий; обличите меня, и тогда вольны меня лишить жизни. Моя мать и эти бояре мне свидетели. Как могло быть, чтобы кто-нибудь, не будучи истинным, овладел таким могущественным государством без воли народа? Бог не допустил бы до этого. Я жизнь свою ставил в опасность не ради своей высоты, а затем, чтоб избавить народ, упавший в крайнюю нищету и неволю под управою и гнетом гнусных изменников. Меня к этому призвал Божий перст. Могучая рука помогла мне овладеть тем, что мне принадлежит по праву. Я вас спрашиваю: зачем вы зло умышляете на меня? Говорите прямо, говорите свободно передо мною: за что вы меня не любите?»

Толпа залилась слезами; все попадали на землю и говорили:

«Царь государь, смилуйся! Мы ничего не знаем; покажи нам тех, что нас перед тобой оговаривают».

Царь приказал Басманову, и тот вывел семерых. Царь сказал: «Смотрите, вот, они повинились и показывают, что вы все зло мыслите на вашего государя!»

Он вошел во дворец. Стрельцы бросились на семерых и руками, без оружия, без палок, растерзали их на клочки. Ярость их была так велика, что они кусали виновных зубами: один в неистовстве откусил ухо и жевал его. По окончании такой казни царь снова вышел на крыльцо и расточал убеждения в том, что он истинный Димитрий.

Толпа опять поклонилась в землю и кричала: «Помилуй нас, государь!»

Этим окончилась сцена. Стрельцы разошлись, а из Кремля на страх народу повезли полную телегу кусков человеческих тел[348].

С тех пор страшно было заикнуться, что царь – не истинный Димитрий. Народ готов был строже всякой верховной власти наказывать врагов государя; особенно ревностно преследовали за оскорбление царского имени казаки. Недаром их храбрый атаман Корела расхаживал по Москве и чудил, говоря, что он презирает блага мира сего; он шатался, ничего не делая, между тем многое имел возможность услышать и узнать, а его молодцы по-свойски расправлялись с недоброжелателями Димитрия[349]. «Тогда, – говорит современник, – от злых врагов казаков и холопей все умные только плакали, не смея слова сказать; только назови кто царя расстригою, тот и пропал. Так погибали монахи и миряне. Некоторых утопили. Сам царь никого не казнил, казался милостивым и кротким государем, готовым все простить, все забыть, а между тем суд народной толпы уничтожал его врагов. Но, к его несчастию, пропадали только самые менее опасные; тот враг, от которого все исходило, находился близ него, пользовался его расположением и вел заговор так искусно, что никто из попавшихся в руки народу не мог указать на главного заводчика»[350].

Димитрий, надеясь на любовь народа, побаивался, однако, тайного убийства и в январе 1606 года, именно после того, как открыт был заговор между стрельцами, составил около себя из немцев стражу под названием алебардщиков, потому что они были вооружены алебардами. Их было три дружины; одна – под начальством француза Якова Маржерета: эта дружина вооружена была алебардами с позолоченным изображением русского орла, с древками, обтянутыми бархатом и увитыми по бархату серебряною проволокою с висящими золотыми и серебряными кисточками. Это была самая богатая дружина. У ней нарядное платье было – бархатный плащ с золотым позументом, а будничное – суконное. Другою дружиною начальствовал ливонец Кнутсон; у нее были алебарды с царским гербом на обеих сторонах лезвия; платье носила она суконное темно-фиолетового цвета с красными камковыми рукавами и такого же цвета штаны, а кафтан был обшит бархатными шнурками. Третья – под начальством Альберта Вандемана, которого прозвали паном Скотницким; это был немец, обжившийся в Польше; у его дружины кафтаны и штаны были обшиты зеленым бархатом и зеленые рукава. Каждая дружина состояла из ста человек и должна была по очереди содержать караул у дворца[351].

Между тем царь с каждым днем легкомысленнее делал выходки, нарушавшие обычаи. Московские люди, по предрассудку, не ели телятины; Димитрий не только любил ее и приказал подавать, но русский летописец говорит, что он даже велел подавать ее на стол в Великий пост; кажется, справедливее принять указание Маржерета, который это событие относит к 20 апреля[352], когда уже пост миновал, тем более что Димитрий не решался еще нарушать отеческих постов, как это видно из описаний обедов, даваемых иноземцам по постным дням. Как бы то ни было, только Шуйский за столом начал доказывать Димитрию, что есть телятины не следует. Царь никогда не препятствовал возражать себе, напротив – охотно вступал в споры и состязания. В разговор вмешался Татищев, тут же обедавший, и в жару спора сказал царю что-то дерзкое. Димитрий вспылил и приказал отправить Татищева в ссылку в Вятку, однако потом опомнился и оставил его при всех его почестях. Но Татищев был мстителен, и этот поступок утвердил его еще более в решимости так или иначе погубить Димитрия. Около этого времени поссорился Димитрий с Симеоном Бекбулатовичем, которого сам возвратил из печальной ссылки. Слепой новокрещенец предался весь молитве и сделался очень набожен; услышав, что Димитрий не слишком церемонно обращается с религиозными обрядами и обычаями народной святыни, он начал вопиять, что погибает православие, что царь хочет обратить всех в латинство и что православные должны заранее промышлять и стоять за веру. Димитрий узнал об этом и сослал его в Белозерский монастырь, где его постригли[353].

Воеводе сандомирскому известно было многое, что касалось его нареченного зятя, и, может быть, оттого-то он и медлил поездкою, что раздумье его брало: ему сообщили и то, что приезжал швед извещать от имени старой царицы, что в Москве царствует не родной сын ее, а самозванец. Конечно, Мнишека, собственно, мало беспокоило то, кем на самом деле был его зять: с него довольно было, что он царствовал и был признаваем за царя; но его беспокоила мысль о непрочности такого царствования, и эта мысль должна была входить ему в голову беспрестанно. Недели проходили, царь, казалось, сидел на престоле твердо и посылал к Мнишеку письмо за