Смутное время - Николай Иванович Костомаров

он со своею силою нападет на владения короля!» Видно было, что уже тогда ему не верили и боялись его[360]. Впоследствии, по миновании «рокоша» против Сигизмунда, стало несомненно, что Гришка Отрепьев, как тогда уже стали называть Димитрия поляки со слов московских людей, ставши царем, так далеко простирал свои планы, что затевал низвергнуть Сигизмунда и сесть на его престол, и многие из поляков были с ним в соумышлении. Тогда подозревали и самого сендомирского воеводу, и не без основания. Честолюбивый воевода, конечно, был бы рад возвышению своего зятя и своей дочери и, без сомнения, не стеснился бы преданностью королю; не уступал же он Сигизмундовой сестре, вместо своей дочери, чести быть московской государыней…

VII. Приезд Мнишека. – Увеселения

Марина с отцом переехала границу не прежде 8 апреля, близ Баёва. Русские вельможи встретили их. С Мнишеками ехали несколько семей, большею частью родственники Мнишека: были с ним Адам и Константин Вишневецкие, Стадницкие, Тарлы и другие; с каждым по нескольку десятков человек, а с более важными, как, например, с Вишневецким, со старостою саноцким, сыном Мнишека, со старостою красноставским, братом Мнишека, – несколько сот прислуги; всего было свиты в обозе 1969 человек и сверх того более трехсот человек служителей. Все это ехало более чем на двух тысячах лошадей. Везде, при дурной погоде, тысячи московского народа строили им мосты и гати. Везде в Московской земле встречали их священники и народ с хлебом-солью, а в городе Красном встретили их те, что давно уже были высланы навстречу и дожидались их около трех месяцев с князем Васильем Михайловичем Мосальским и дядею царя Михайлом Александровичем Нагим. В Смоленске десятки тысяч народа толпами шли навстречу; дворяне Смоленской земли подносили хлеб-соль, дарили соболей. Здесь Марина пробыла три дня. Путешественники, однако, иногда во время дороги лишены были всех удобств при своей многочисленности: паны должны были помещаться в бедных хижинах, а другие, за неимением помещения, останавливались в разбитых палатках, несмотря на холодное время. 19 апреля, в день Пасхи по русскому календарю, путешественники достигли Вязьмы. Отсюда воевода отделился от дочери, поехал скорее и 24 апреля прибыл в столицу. Дочь его оставалась в дороге.

Царь приказал устроить великолепную встречу и роскошный прием своему тестю; он желал теперь изъявить ему признательность за гостеприимство, которое испытал у него в Самборе.

Устроили нарочно мост на канатах без свай; на конце его поставили триумфальные ворота, так чтоб воевода, как только переедет реку, чувствовал свое величие. Версты за две от города выехал ему навстречу Басманов; с ним поехали тысячи полторы дворян и детей боярских. Сам Басманов, друг и собеседник Димитрия, оделся на этот раз не в русское, а в гусарское платье, вышитое золотом. С ним повели четырех отличнейших лошадей, оседланных в богатейшие седла, оправленные золотом; одна служила для пана воеводы, другая для его брата, а две остальные для его родственников. От триумфальных ворот до помещения, назначенного Мнишеку в бывшем доме Борисовом в Кремле, уставлены были в два ряда дворяне и дети боярские в нарядных платьях. Говорят, что царь находился между ними инкогнито. Тут же увидал Мнишек и земляков – польскую роту, служившую у царя со своим начальником Домарацким. В таком торжественном величии, приветствуемый народом, при громе веселой музыки въезжал воевода сандомирский в столицу Московского государства. В своем отечестве он был один из многих, здесь он должен был почувствовать себя первым: только царь и дочь его были выше его; равного ему не было между невенчанными особами. За ним ехала его свита, состоявшая из четырехсот с лишком человек.

Как только вошел Мнишек со своими приближенными в приготовленные палаты, тотчас явились стряпчие с блюдами; одни несли кушанья, другие – напитки. Так следовало по русскому хлебосольству: гость приехал, надобно было тотчас его угостить; принесли, между прочим, много разнообразных сортов пирогов, но поляки не нашли их вкусными, потому что, по великорусскому обычаю, они готовились без соли. По придворному этикету, важный гость не представлялся в тот же день: предполагалось, что ему надобно отдохнуть с дороги. Поэтому Мнишек не увиделся с царем в день своего приезда; только являлся к нему князь Иван Федорович Хворостинин поздравить с благополучным прибытием. Поляки видели в этот день царя только мимоходом, когда он проехал верхом в белой одежде к своей матери в Вознесенский монастырь; за ним шли его немецкие алебардщики и ехали верховые; его провожал князь Иван Федорович Хворостинин.

На другой день, 25 апреля, от бывшего Борисова дома, где помещался воевода, до царского дворца стояли в два ряда стрельцы в полном наряде с оружием. Воеводе подвели для приезда к царю татарского «бахмата» с богатою позолоченною сбруею, которую ценили до десяти тысяч злотых. Мнишек приехал со своею роднею; его провожал отряд дворян. В сенях панов встретили бояре и ввели в Золотую палату, где пол был устлан персидскими коврами. Царь сидел на троне; этот трон был большое серебряное кресло под балдахином, составленным из четырех щитов, положенных крестообразно; сверху на щитах был шар, а на нем драгоценное изображение орла; над спинкой самого кресла была икона Богородицы в золотом окладе с дорогими камнями. Балдахин, в три локтя вышиною, утверждался на колоннах, по которым от щитов сверху вниз спадали и вились нитки крупного жемчуга с камнями; внимание поляков привлек между ними один большой камень, величиною в грецкий орех. Близ колонн два, а по другим известиям – четыре, лежащие серебряные, до половины вызолоченные, льва держали золоченые на серебряных ножках подсвечники, на которых стояли два грифа: один держал кубок, другой – меч; они касались колонн; трон, укрепленный на серебряных львах и богато разукрашенный золотом, серебром и драгоценными камнями, был поставлен на возвышении с тремя ступенями, покрытыми золотым ковром. По сторонам его стояли четверо рынд в меховых шапках, в белых одеждах и белых сапогах, с железными бердышами в руках; их груди обвивали крестообразно положенные через плечи золотые цепи. По левую сторону сидящего царя стоял князь Шуйский (названный Димитрием, но, вероятно, это был Михайло Васильевич Скопин-Шуйский, произведенный в сан великого мечника), в бархатном кафтане темно-каштанового цвета, с золотыми цветами, подбитом соболями; он держал обеими руками обнаженный меч с богатою рукоятью, на которой был золотой крест. Близ него стоял стряпчий, сын Афанасия Власьева, с царским платком. Сам царь был в одежде, сверху донизу унизанной жемчугами; на шее отложное ожерелье было усажено алмазами и рубинами; на груди у него висел большой яхонтовый крест, на голове