Смутное время - Николай Иванович Костомаров

письмом. «Мы посылали к вам, – писал Димитрий от 29 января, – Слонского, Геремыку, Свирского, Липцинского, Горского, Склинского с нашими письмами и по настоящее время не получили от вас никакого известия, к великому нашему удивлению и недоразумению»[354]. Не было и на это письмо ответа. Потерявши терпение, Власьев сам наконец приехал в Самбор. Наступила и прошла Масленица, настал Великий пост. Димитрий все еще имел терпение и писал Мнишеку, чтоб по крайней мере, если воевода с невестой приедут в Московское государство в пост, то пусть приостановятся у Можайска[355]. Вероятно, царь боялся, чтоб поляки, въехав в Москву в пост и не соблюдая поста, не приводили в соблазн москвичей. Но Мнишек сообщал послу, что он может приехать разве спустя несколько недель после Пасхи. Ясно было, что воевода увертывается, что у него что-то на уме. Действительно, Мнишек рассчитывал, что если пройдет долгое время и царь московский останется цел и невредим, то, значит, слухи о намерениях внутренних врагов свергнуть его с престола ложны и можно будет к нему ехать. Димитрий выходил из терпения. Выставленные для встречи бояре с толпою слуг ждали уже долго и напрасно. Димитрию было досадно, если они возвратятся без дела. Он писал Мнишеку так: «Ваша милость приведете нас наконец к таким намерениям, которые были бы для вас неприятны; нас еще удерживает достоинство наше и любовь к вашей дочери, наияснейшей панне, невесте нашей. Ваша милость должны были бы принимать во внимание, что, пропустивши зимний путь, вы не можете иначе к нам приехать, как после зеленых Святок, по причине трудных переездов и половодья, которое не скоро спадает, и если бы так случилось, то сомнительно, чтоб вы нас застали в столице, потому что после Пасхи мы намерены двинуться к обозу и там провести целое лето»[356]. Но спустя несколько дней царь получил известие, что Мнишек выехал из Самбора 2 марта. Вспыльчивый Димитрий легко успокоился, любовь взяла свое; 13 марта писал он снова дружеское письмо к Мнишеку и извинялся: «Хотя мы писали к вам через Денбицкого и Склинского с досадою, но Бог видит, что это происходило не от злого сердца, а, напротив, от скуки по вашей дочери и из любви к ней и ко всему дому вашей милости»[357]. В знак неизменности своего доброго расположения царь послал воеводе для уплаты его остального долга своему королю 13 324 талера и 5204 рубля[358] и, кроме того, в подарок своей невесте пять тысяч червонцев[359]. Мнишек получил эти деньги, благодарил за них, но жаловался на посла Афанасия Власьева, что он его торопит, а ехать так быстро ему трудно, потому что он едет с дамами, и притом сам страдает болезнью.

Наружно казалось, что гонец за гонцом ездят от Димитрия в Польшу только по делам любви, но тут делалось также иного рода дело. Король Сигизмунд надеялся устроить из московского государя орудие для видов польской политики. Димитрий, в противность ему, рыл яму под ним самим в Польше. Король Сигизмунд неоднократным нарушением прав свободного народа и самовластными поступками собирал против себя в Польше недовольную партию: тогда она уже значительно возросла и была, так сказать, накануне того времени, когда ей пришлось разразиться бурным «рокошем». Между врагами Сигизмунда начала бродить мысль низвергнуть Сигизмунда и возвести на польский престол Димитрия. Его веротерпимость и либерализм располагали к нему польских разноверцев, недовольных иезуитским направлением короля Сигизмунда. Письма от разных лиц посылались в Москву с изъявлением желания, чтоб Димитрий сделался польским королем. Впоследствии открылось, что один из родственников Мнишеков, Станислав Стадницкий, который в следующем году оказался ярым врагом Сигизмунда, сносился с Димитрием. Он был первый, который в 1606 году гласно отрекался от повиновения Сигизмунду, объявлял его лишенным престола и требовал сейма для новой элекции: тогда у него и у некоторых других было намерение предложить преемником Сигизмунду Димитрия. Между недовольными образом действия Сигизмунда распространилось подозрение, будто Сигизмунд, вообще показывавший расположение к немцам, женившись, против воли поляков, на австрийской принцессе, сестре умершей своей прежней жены, хочет отдать Речь Посполитую австрийскому дому. Неприязнь к этому дому, которая у поляков соединялась всегда с неприязнью славян к немцам, располагала противников Сигизмунда, в предупреждение опасности, грозившей им от соединения с Австриею, искать соединения с Московским государством. И прежде не раз мысль об этом соединении являлась на политическом горизонте Речи Посполитой; теперь это казалось более чем когда-нибудь уместным, когда на московском престоле царствовал государь, который провел юность в Польше, знаком с польскими обычаями и притом женится на польке. Очень жаль, что нам неизвестны подробности переговоров с Димитрием, оставшихся бесплодными по причине его, неожиданной для польских друзей, кончины. Несомненно, что весною 1606 года в польском сенате сторонники Сигизмунда проведали уже о замыслах заменить шведского принца московским. Лев Сапега в собрании сенаторов говорил так: «Находятся у нас такие люди, которые входят в тайные соглашения с московским государем; я укажу на одного из Краковской академии: он писал к московскому государю, что теперь наступает время приобрести польскую корону. Если такие послания будут летать к нему из польского королевства, то едва ли можно ожидать чего-нибудь хорошего от дружбы с ним. Он обещает нам союз; но нет никакой надежды, никакого ручательства в его искренности. Он говорит, что собирает войско на неверных, но как скоро между нами есть такие особы, что с ним злоумышляют, как тут ему верить! Притом и то еще следует заметить, что он присылал к нам таких послов, которых бы в его собственном государстве посадили на кол, если бы они там говорили то, что здесь. Димитрий требует цесарского титула и говорит, будто его предку, киевскому князю Владимиру Мономаху, дан был такой титул от греческих императоров. Если так, то скорее польскому королю принадлежит этот титул, чем ему, потому что польский король владеет Киевом. Понятно, что Димитрий умышленно для того и добивается цесарского титула, чтоб потом лучше домогаться киевского княжения». Другие светские и духовные сенаторы также изъявляли недоверие и опасения. «Я не порицаю кумовства с московским государем, – говорил Барановский, плоцкий епископ, – только надобно быть с ним очень осторожным, а то как бы из этого не вышло вреда и неприятностей для Речи Посполитой». Луцкий епископ сказал: «Он обещает помогать нам против Швеции; пусть же дозволит провести наши войска в Швецию через свое государство и даст им продовольствие, а не то нам будет опасно: наши войска пойдут в Швецию, а