Смутное время - Николай Иванович Костомаров

в Слониме, 13 декабря[332] писал к Мнишеку: «Великому государю, его цесарскому величеству, в том великая кручина, и, чаю, надо мною за то велит опалу свою и казнь учинить, что вы долго замешкались». Он жаловался, что «люди и лошади, стоя на границе, проедаются», и говорил, «чтобы воеводе однолично ехать наспех, чтобы можно было доехать до Москвы за неделю до Масленицы и тем бы показать свою службу к великому государю и себя и лошадей не пожалеть».

Надеясь, что Марина будет наконец отвечать его сердечным желаниям, Димитрий выправил в январе знатных бояр: Михайла Нагого, Василия Васильевича Мосальского, Андрея Воейкова для встречи невесты[333]. Власьев подождал с неделю и еще раз послал к воеводе письмо, где умолял ехать скорее, хотя бы с невеликими людьми, в Москву, оставя другие дела свои[334]. Но Мнишек не отвечал послу, не писал и к царю; не писала к нему ни строчки и невеста. День уходил за днем. Димитрий выходил из себя от досады, и когда получил от Афанасия Власьева присланный обручальный перстень, то считал себя до некоторой степени вправе уже не просить, а требовать от Марины внимания и говорил, что теперь она должна бы была к нему писать.

Требования, сообщенные Бучинским относительно будущего поведения московской царицы, подали повод к недоразумениям. Римское католичество, начиная от святого отца и кончая иезуитами, думало видеть в браке московского царя с польской панной орудие для разрешения векового дела – присоединения Руси к Западной церкви. Папа, поздравляя ее с обручением и, по обычаю, желая ей дожить весело до спокойной и счастливой старости и увидеть сынов сыновей своих даже до четвертого поколения, писал к ней: «Мы от твоего супружества ожидаем великой пользы для католической церкви; ты дочь благородного отца, родилась, выросла и воспиталась в благочестии и в похвальном научении; ныне, когда тебе даровал Бог соединиться с таким государем, то достоит нам ожидать от твоего величества всего, чего можно ждать от благородной женщины, согретой ревностно к Богу и помнящей Божии к себе благодеяния вместе с возлюбленным сыном нашим и супругом твоим Димитрием, великим и могущественным государем. Ты должна стараться всеми силами, чтобы богослужение католической религии и учение святой апостольской римской церкви были приняты вашими подданными в вашем государстве и водворены прочно и незыблемо. Это твое первое и главнейшее дело»[335].

После того как римская пропаганда ожидала себе такого блестящего преуспеяния от брака Димитриева, неприятно должно было отозваться римско-католическому духовенству требование Димитрия, чтоб его супруга причащалась в русской церкви и соблюдала ее уставы; иными словами, он требовал, чтоб она видимо приняла восточное православие. Что касается до позволения ей соблюдать какое угодно благочестие, то это не показывало в нем особой любви к папизму: это была только свобода совести, которую он проповедовал своим подданным и предоставлял в своем государстве не одним католикам, но вообще всем разноверцам. Нунций Рангони от 3 февраля писал Димитрию: «Как я ни стараюсь услужить вашему величеству, но, к сожалению, представляются мне затруднения, при которых я не могу сделать вам угодного относительно вашей августейшей невесты: это дело требует власти больше той, какую я имею, и более зрелого обсуждения; я не сомневаюсь в том, что ваше величество, при вашем смысле и неизменном благочестии, рассудите об этом деле внимательнее и силою своей самодержавной власти, которой никто не должен противиться, отстраните все затруднения, не допустите превратного толкования законов и насилий в важном деле, от которых могут произойти большие недоразумения»[336].

При римском дворе, получивши требования Димитрия, догадались, что московский государь обращается совсем не туда, куда ожидали вести его честные отцы; там не находили дозволительным, чтоб Марина содержала обряды греческой церкви. Кардинал Боргезе писал к нунцию в феврале 1606 года: «Пусть Марина остается непременно при обрядах латинской церкви, иначе сам Димитрий будет находить новые оправдания своего упорства»[337]. В самом деле, московский государь не только уклонялся от обещаний сделать римско-католическую религию господствующею в своем государстве, но еще ободрял и поощрял ревность к православной восточной вере в польских владениях и послал грамоту львовскому собору с соболями на триста рублей: это внимание, как сама грамота гласила, было оказано потому, что он видел духовенство и прихожан этой церкви несомненно непоколебимыми в истинной правой христианской вере греческого закона[338]. Это делалось во время самого сильного разгара римско-католической пропаганды и было явным доказательством, что царь московский не отстает от своих предшественников и готов ободрять ревность православных подданных короля Сигизмунда и Речи Посполитой для противодействия тому, что Сигизмунду так хотелось навязать его собственным подданным.

Римско-католическая церковь имела уже важные причины к недовольству тем, на кого надеялась: напрасно, как оказывалось, она воссылала об успехах его молитвы, так же как и он напрасно на нее полагал надежды в деле войны с неверными. Правда, святой отец поощрял Сигизмунда в союзе с московским государем действовать против татар и пользоваться его тогдашним рвением к турецкой войне. Но на всеобщую войну против турок начали уже смотреть как на дело почти невозможное: это была запоздалая песня Европы, которую все заводили на разные голоса и никто не был в состоянии кончить; разве только в Московском государстве Димитрий мог искренно верить в возможность склонить и соединить к такому предприятию государей. Римско-католическая пропаганда надеялась в то время действовать в Турции иным путем. Посол короля французского Солиньяк писал, что открывается надежда на позволение со стороны падишаха допустить иезуитов в Турецкую империю[339]. Иезуиты слишком в себя верили, и на них в Европе много полагалось надежды. Тогдашние их успехи в Китае и Японии, представляемые в Европе в преувеличенном и далеком от правды виде, побуждали принимать за чистую монету их уверения, что, стоит только им войти в Турцию, – магометанство падет без войны, а вместе с ним искоренится и ненавистная восточная схизма. Таким образом, в видах Римско-католической церкви было не поднимать войны против турецкого правительства, напротив – подделаться к нему в дружбу. Поэтому Сигизмунд и польские чины также холодно принимали этот проект войны против неверных, даром что в то время казаки своими морскими походами на Турцию и счастливым взятием Варны в 1605 году раздражали мусульманский мир, а татары в отместку опустошали южные пределы Речи Посполитой, и, казалось, очень кстати было Польше искать союзника против Турции. Сигизмунда и польских панов раздражало то, что Димитрий вовсе не хочет быть вассалом Польши, покорным слугою польского