Смутное время - Николай Иванович Костомаров

каменьями. Королевна стояла близ Марины и была ad actum, как называлось. Король стоял рядом с кардиналом. Двое особ стояли близ послов, двое – близ Марины и составляли ассистенцию. Посол начал речью; она не была длинна: в ней он только изложил, что царь послал просить ему в супруги дочь воеводы сандомирского. Он окончил речь свою обращением к Мнишеку и просил его благословения. Потом говорил красносложенную речь канцлер Лев Сапега, который тогда в Речи Посполитой славился искусством ладно и складно говорить. На речь его дал ответ Липский, воевода ленчицкий, и расхваливал качества московского царя такими словами: «Невозможно достойно прославить признательность и благоразумие царя; он, раз принявши намерение, в воспоминание радушия, оказанного ему воеводою сандомирским, и почетного приема при дворе его величества, теперь вступает в супружество с дочерью пана воеводы». После этих речей говорил речь кардинал: он вспомнил несчастное состояние Москвы, когда москвитяне хотели даже за морем и у соседей отыскивать себе государя; наконец Бог дал им царя настоящего, природного. Кардинал сказал: «Признательный за благодеяния, оказанные ему в Польше королем и нациею, царь Димитрий обратился к его милости королю со своими честными желаниями и намерениями и чрез тебя, посла своего, просит руки вольной шляхтянки, дочери сенатора знатного происхождения; царь желает показать этим благодарность и расположение к польской нации. В нашем королевстве люди вольные; не новость панам, князьям, королям, монархам, а равно и королям польским искать себе жен в домах вольных шляхетских; теперь такое благословение осенило Димитрия, великого князя всей Руси, и вас, подданных его царского величества, ибо он заключает союз с королем государем нашим и дружбу с королевством нашим и вольными чинами».

В речи кардинала проглядывало то же, как и у Сигизмунда, желание дать заметить, что Димитрий, облагодетельствованный Польшею, обязан помнить благодеяния и считать себя ниже польского короля, а свою нацию ниже польской.

По окончании этой приветственной речи запели Veni Creator. Все стали на колени, кроме посла и шведской королевны. Кардинал, обратившись к Марине, произнес текст псалма: «Слыши, дщи, и виждь, и приклони ухо твое, и забуди дом отца твоего». Этим он намекал на то, что она уходит в чуждую землю; он сравнивал посла со слугою Авраама, который посылал в чужую землю своего раба за невестою своему сыну Исааку. Кардинал, по обряду обручения, спросил посла: «Не обещал ли царь прежде кому либо?» – «А почему я знаю! Он мне этого не говорил», – сказал посол. Этот ответ развеселил всех. Паны ассистенты объяснили ему, что кардинал спрашивает об этом потому, что так следует по обряду. Власьев на это замечание удивил поляков своим простодушным ответом: «Коли б кому обещал, так бы меня сюда не слал!» Кардинал по римско-католическому обряду сказал: «Говори за мною, посол!» – и начал говорить по-латыни; Власьев стал было говорить за ним и удивил поляков, когда произносил правильно и показал, что латинский язык ему знаком. Но потом Власьев не хотел продолжать и сказал: «Панне Марине говорить имею я, а не ваша милость». Он проговорил Марине обещание от имени царя, а Марина – царю от своего имени. Когда пришло до перемены перстней, посол бережно вынул из маленькой коробочки перстень с алмазом величиною в большую вишню и дал кардиналу; кардинал надел его на палец невесте и, взявши от нее другой перстень, хотел надеть на палец послу; но Власьев не осмелился не токмо что надеть его себе на палец, даже дотронуться до него голыми руками, а взял его через платок и спрятал в коробочку. Далее кардинал хотел связывать им руки: Власьев не считал себя достойным прикоснуться голой рукой до руки царской невесты и потому обернул себе руку платком, который приказал нарочно подать для этого. Насилу ассистенты принудили его дать Марине руку, доказавши ему, что он здесь не своим лицом действует, а изображает своего государя. Как только обряд окончился, капелланы кардинала приняли ковер, на котором стояли обрученные, а посол выкупил его за сто червонных. Это означало вознаграждение за обряд.

После обручения все пошли в столовую к обеду. Посол шел за королем, а за ним сорок московских дворян несли подарки невесте. Вместо матери невесты, которая была тогда нездорова и не явилась к обручению, отбирала их бабка Марины, пани Тарлова. Прежде всего отдан был подарок от будущей свекрови, царицы Марфы Федоровны: образ Святой Троицы, оправленный богато золотом с камнями. Потом следовало двадцать девять нумеров подарков от царя. Подарки эти были очень драгоценны и затейливы. Кроме разных сортов материй, венецианских бархатов, турецких атласов и ста двадцати пяти фунтов жемчугу, бросались в глаза кое-какие искусно обделанные вещи: так, поляки засмотрелись на золотые часы, на которых сверху стояло изображение слона с башнею; эти часы были тем замечательны, что выделывали разные «штуки московского обычая»: били в бубны, играли на флейтах и на двенадцати трубах так громко, что оглушили присутствовавших, а в конце всего ударили два часа, как тогда было это время дня. Обращало на себя внимание изображение корабля, сделанное с чрезвычайным искусством и прелестью из золота с каменьями и жемчугами. Затем рассматривали с любопытством золотого вола: фигура эта раскрывалась, и в средине ее укладывался домашний прибор. Нравился полякам и серебряный позолоченный человек, сидящий на олене с коралловыми ногами, стоявшем на верху большого сосуда, сделанного из цельного дорогого камня в виде птицы с крыльями. Любовались они и серебряным пеликаном, пронзающим клювом собственное сердце, чтоб кровью накормить детей, и золотою павою с красиво распущенным хвостом: у ней перья дрожали, как у живой птицы. Кроме того, очень красивою показалась им запона с жемчужиною величиною с грушу; далее – перстень, чарки: золотая, коралловая, гиацинтовая, крестики, золотое перо с лалами. «Вот истинно царские подарки!» – все говорили в один голос.

Сам посол от себя прибавил подарки, в числе которых заметен был персидский ковер с вытканными с обеих сторон золотыми фигурами. Потом он явил подарки от царя воеводе; из них дороже и нагляднее был опять конь с прибором: об этом последнем, разумеется, посол только заявил здесь словесно.

После приема подарков начался обед. Стоял стол, который заворачивался двумя краями. Посредине сел король, близ него, на правом углу, поместилась нареченная царица московская; на левом – королева и королевич Владислав; напротив сидели кардинал и папский нунций. Посла посадили подле царской невесты, но надобно было поломаться, чтоб посадить его: москвич упирался и говорил, что недостоин обедать за одним столом с царственными особами; он боялся, чтоб ему не было