Смутное время - Николай Иванович Костомаров

за это чего-нибудь от царя; в Москве этого не предвидели и в наказе не написали. Когда, наконец, его таки убедили сесть, он остерегался, чтоб своею одеждою не коснуться одежды своей будущей государыни. В продолжение обеда он не ел. Король чрез пана Войну спросил его: что значит, что он ничего не ест? Посол отвечал: «Не годится холопу есть с государями». После такого ответа ему воевода сандомирский заметил, что он теперь носит на себе лицо своего государя. Посол отвечал: «Благодарю его величество короля, что меня угощает во имя моего государя, но мне не пристало есть за столом такого великого государя, короля польского, и ее милости королевны шведской; я и тем доволен, что смотрю на обед таких высоких особ!» Полякам казался такой способ уважения к царственным особам диким и чересчур раболепным. Но и Марина ничего не ела за обедом. Когда по польскому обычаю пред обедом носили тазы с умывальником и подавали умывать руки, посол не стал мыть рук, ибо не намеревался есть за столом; но он не отказался пить, когда пили за здоровье: отречься ему от такого питья значило бы отрекаться от желания здоровья и благополучия. По польскому обычаю пили за столом круговую, обращаясь с чаркою друг к другу. Король послал своего подчашего к Марине; тот говорил поздравление, а король, привставши со стула, пил; потом царица послала своего подчашего к королю: он проговорил поздравление, а Марина в это время, вставши, пила. Потом королевна пила, обращаясь к царице, царица к королевичу, королевич к послу, а посол, когда ему приходилось пить, обратившись к кардиналу, встал со стула, стал за стулом и выпил из другой чарки. Потом царица пила за здоровье царя, обращаясь к послу, а посол, когда ему пришлась очередь пить, снова стал за своим стулом и пил, обращаясь к королевичу. В той же зале были еще столы гораздо длиннее: направо обедали духовные и светские сенаторы, а налево – разные старосты, королевские дворяне и с ними двадцать человек московских дворян, приехавших с послом. Поляки с омерзением глядели, как московские люди брали руками из мис кушанье и посылали горстями в рот.

Пир продолжался до ночи. В других покоях обедали дамы и придворные обоего пола. Когда подавали сласти (wety), воевода подарил королю, королевичу и королевне сосуды, а московский посол подарил от себя Марине вышитый золотом ковер и сорок соболей. После обеда заиграла превосходная музыка, коронный и литовский маршалки двора «учинили пляц»: начались танцы. Король протанцевал с Мариною, четыре знатных пана служили им; потом король дал знак послу, чтоб он пригласил на танец царицу, но посол не смел прикоснуться к своей государыне, говоря, что он недостоин; царица танцевала с королевичем и королевной. Марина была дивно мила и прелестна в тот вечер, в короне из драгоценных камней в виде цветов; московские люди и поляки равно любовались ее стройным станом, быстрыми, изящными движениями и роскошными волосами, развевавшимися по белому серебристому платью[317]. После танцев, когда все сели по местам, воевода сандомирский, взяв за руки дочь, сказал ей: «Марина, иди сюда, пади к ногам его величества короля, государя нашего милостивого, твоего благодетеля, и благодари его за великие его благодеяния!» Король, сидевший до этого времени, встал; воевода с дочерью упали к его ногам, король, поклонившись, поднял Марину, снял с себя шапку, потом надел ее снова на голову и говорил: «Поздравляю тебя, Марина, с этим достоинством, данным тебе от Бога для того, чтобы ты своего супруга, чудесно тебе от Бога дарованного, приводила к соседской любви и постоянной дружбе с нами, для блага нашего королевства; ибо если тамошние люди прежде сохраняли соседственное дружество с коронными землями, то тем более теперь должен укрепиться союз приязни и доброго соседства. Не забывай, что ты воспитана в королевстве польском; здесь получила ты от Бога свое настоящее достоинство; здесь твои милые родители, твои кровные и друзья; сохраняй же мир между обоими государствами и веди своего супруга к тому, чтоб он дружелюбием и взаимным доброжелательством вознаградил отечеству твоего родителя то расположение, какое испытал здесь. Слушайся приказаний и наставлений своих родителей, уважай их, помни о Боге, живи в страхе Божием, и будет Божие благословение над тобою и над твоим потомством, если Бог тебе дарует его, чего мы тебе желаем. Люби польские обычаи и старайся о сохранении дружелюбия и приязни с народом польским». Сигизмунд снова снял шапку, перекрестил Марину; она снова упала к ногам короля и заплакала; и отец ее кланялся в ноги королю своему. Потом так же прощались они с королевичем и с королевной шведской. По окончании прощальной церемонии Олесницкий и Ваповский отвели Марину к ее матере; туда ее проводила королевна и еще раз прощалась с ней дружелюбно. Король уехал в замок, воевода провожал с почтением посла царского, представлявшего лицо государя, до самой кареты; а потом секретарь Мнишека и несколько близких друзей сандомирского воеводы проводили его до самого дома в королевской карете. Немедленно послан был некто Липницкий в Москву с известием о совершившемся обручении.

На другой день посла пригласили слушать ответ. Речь прочитал ему от имени короля канцлер литовский Лев Сапега. Он объявил, что о делах, относящихся до взаимной войны против турок для защиты всего христианства, надобно подумать и посоветоваться с сеймом, так как это предприятие очень важное; а относительно брака московского государя с дочерью сандомирского воеводы король очень радуется и поздравляет московского государя. Посол высказал неудовольствие, во-первых, за то, что в отпускной грамоте московский государь назывался просто великим князем господарем, а во-вторых, оскорбительно показалось для русского то, что Марина, будущая царица московская, падала к ногам польского короля. На последнее отвечал Сапега, что она до тех пор подданная его величества, пока находится в его королевстве, и притом она чувствует благодеяния, оказанные ей королем. Послу московскому ничего более не оставалось, как только пока довольствоваться этим объяснением[318].

На следующий день посол подносил подарки брату царской невесты и бабке ее, а 22 ноября царица выехала в Промник; тут при ее выезде из города собралось огромное множество любопытного народа, желавшего посмотреть на польку, которая будет московскою царицей. Посол и Мнишек проводили ее до Промника, воротились оба в Краков, и в тот же вечер король давал великолепный бал, куда приглашен был и посол. Но как его ни ласкали – он все-таки жаловался, что король убавляет достоинство московского царя, не хочет давать ему императорского титула, который есть одно и