Смутное время - Николай Иванович Костомаров

где поручалось верить посланнику и словам его наказа. Как только разнесся слух, что едет польский посланник в Москву, дворяне из Ржевы Володимеровой и Зубцова приехали к нему на дорогу и говорили: «Мы выехали нарочно бить челом и воздать хвалу его величеству королю, вашему государю, и всей Польше за то, что наш прироженый, государь Димитрий Иванович укрывался от беды в землях королевских, никакого насильства не потерпел у вас, в добром здоровье приехал в Москву и сел на престол предков своих». Когда он приехал в Москву – и там ему заявляли такую же благодарность, как будто вся земля русская согласилась говорить одно и то же. «Дай Бог много лет здравствовать королю Сигизмунду! – говорили русские. – Дай Бог, чтоб и вперед было между нами и вами братское согласие»[312].

Гонсевский прежде всего, – как говорится, не в бровь, а в глаз, – припомнил Димитрию, что король в его несчастии и унижении оказывал ему любовь, пособлял и помогал в отыскании отеческого наследия, сколько было возможно, и теперь готов оказывать прямую любовь, если от Димитрия будет видеть взаимность. Затем он сообщил Димитрию от имени короля по секрету, что распространяется слух, будто Борис жив: проявился на Украине и Литве, во владениях королевских, какой-то Алешка; родился он от иноземца, крещен в детстве Борисом в греческую веру, служил в крестовых дьяках, потом в приказах Стрелецком и Казенном; и вот что рассказывает этот Алешка: когда Димитрий был еще в Путивле, волшебники, которых Борис держал при себе и доверял им, сказали ему, что пока Борис будет сидеть в Москве, то не оборонится от Димитрия, но если б он на время выехал из Московской земли в чужую, а сын его Федор сделался бы царем, то он бы мог удержать за собою царство и оборониться от врагов; тогда Борис опоил какого-то человека, похожего на себя, велел положить в гроб и распустил молву, будто Борис умер: не знал этого даже и сын – и тот думал, что отец умер; знали тайну только Борисова жена да Семен Годунов; сам Борис, набравши золота, серебра и разных драгоценностей, под видом торгового человека уехал в Англию и там теперь находится. Король, как услышал об этом, велел узнать, действительно ли так, как говорил Алешка. А между тем ему известно, что многие люди не преданы Димитрию в Московском государстве, и поэтому он велел своим украинным воеводам быть на всякий случай наготове для обороны московского государя: им будет приказано выступить, куда окажется нужно по грамоте Димитрия.

Ясно было, что король хотел уверить московского государя, что его дело шатко и зависит от милости и покровительства польского короля. Обрисовавши таким образом положение Димитрия, посланник Сигизмунда домогался, чтоб Димитрий помогал королю за его расположение против шведского короля Карла, отнявшего престол у Сигизмунда. От московского государя требовалось: когда придут послы от шведского короля, то их задержать и отослать к польскому королю; да еще хотел Сигизмунд, чтоб проживающий в России шведский королевич Густав, сын Эрика, не пользовался приютом и честью; чтоб польским служилым людям выплачено было жалованье; чтоб торговым людям из Польши и Литвы предоставлена была свободная торговля и, наконец, чтобы дозволено было возвратиться семейству Хрипуновых, которое убежало в Литву, спасаясь от Бориса.

Димитрий положительно согласился на свободную торговлю купцов литовских и на возвращение Хрипуновых, потому что первое предоставлялось не только литовским, но и всем вообще иноземным купцам в его государстве; а второе – вероятно, потому, что всем изменникам во времена Борисовы можно было смело возвращаться в отечество, когда в нем царствует государь, низвергнувший Бориса. Относительно прочего Димитрий сразу показал, что не хочет играть подначальной роли у Сигизмунда и что его нельзя принудить каким-нибудь страхом. «Мы уверены, – отвечал он, – что Бориса нет в живых, и нам не угрожает ниоткуда опасность; но мы вообще благодарим за предостережение и за готовность помогать в случае, если б явилось что-нибудь враждебное; о шведских послах тогда станем совещаться и думать с королем Сигизмундом, когда эти послы приедут. Густава же я держу у себя не так, как шведского королевича, а так, как смышленого человека. Что же касается до шведского Карла, то я готов дослать ему суровый отзыв». Гонсевский, по поручению короля, напомнил ему об исполнении условий, которые лежали в шкатулке у Боболи. Димитрий заявил, что не король Сигизмунд посадил его на московский престол, а Московского государства народ сам признал его, увидавши законного наследника своих государей, следовательно, и нельзя требовать от него жертв в виде вознаграждения. Он давал согласие стараться всеми силами, чтоб устроилось вечное соединение Московского государства с Польским для чести и благополучия обоих народов, но отказывал строить костелы и вводить римско-католическое духовенство, особенно иезуитов, во вред отеческой вере. Довольно было терпимости, которая оказывалась всем вообще иноверцам в государстве: всякое явное покушение на введение католичества или подчинение Русской церкви римскому первосвященнику возбудило бы против царя подданных, погубило бы его самого преждевременно и никакой пользы не принесло бы католичеству. Он объявил, что исполняет свое обещание жениться в Польше и хочет сочетаться браком с дочерью сандомирского воеводы. Обещание действительно исполнилось буквально, может быть, и к тайному неудовольствию короля Сигизмунда, если в самом деле последний, как тогда некоторые полагали, рассчитывал отдать свою сестру за московского государя. Что касается до отдачи Смоленска и Северской земли, Димитрий объявил тогда, что это совершенно невозможно: Москва не дозволит этого никогда. Но так как в Польше находилась еще невеста царя, то он рассудил, что не следует раздражать Сигизмунда до тех пор, пока ее не отпустят к нему; он объявил, что вместо этих земель, из любви и расположения к польскому королю, впоследствии поможет ему при нужде денежною суммою, но не определил, в каком размере. Конечно, это говорилось без твердого намерения сделать или с надеждою повернуть со временем вопрос иначе, чтоб, по-видимому, исполнить обещание, но так, что исполнение будет выгоднее для Московского государства, чем для Польши[313].

«Прежде, – сказал Димитрий, – мне нужно удостовериться, в какой любви и в каком союзе будем мы находиться с польским королем. А теперь пока мы видим, что король убавляет наш титул и именование»[314].

Димитрий потребовал, чтоб в грамотах, писанных на его имя, его именовали не только великокняжеским, но и царским титулом, который он по справедливости имеет от предков; он переводил царский титул на латинский язык и потребовал, чтоб его писали цесарем; да еще прилагал к своему