Моя жизнь и мои путешествия. Том 2 - Ной Мышковский

меня, почему я не говорю на иврите. Это произвело на меня ужасное впечатление. Я ознакомился с их литературой и различными изданиями, и они не оказали на меня никакого воздействия будучи похожими на публикации правых поалей-сионистов в Америке… Тем не менее меня очень интересовала Ахдут ха-Авода. Я прочитал все их публикации, познакомился с их разветвлённой местной деятельностью, и она мне очень понравилось; особенно она мне нравилась своей идеальной практической деятельностью, в которой вновь прибывшие еврейские рабочие очень сильно нуждались как, например, бюро по трудоустройству, медицинская помощь, кооперативы рабочих, народные кассы.

И как раз в это время у меня была странная гостья — жена известного в Америке социалиста-территориалиста и кооператора Джоша Секадера, который был моим близким другом в Нью-Йорке и Сан-Франциско, где он учился в университете Беркли[219]. Впервые я встретил его жену Сэди в Калифорнии. В 1917 году они покинули Америку и приехали в Россию, где они стали убеждёнными коммунистами, и только что созданный Первый Коминтерн[220] отправил их в Палестину и на Ближний Восток для агитационных и пропагандистских целей. Конечно, согласно позиции Коминтерна того времени, их позиция была проарабской, антиеврейской и резко антисионистской. В Земле Израиля они соединились с МПС[221] (местными коммунистами[222]), которые боролись за все позиции Коминтерна в Земле Израиля. Я считал это самым позорным актом, направленным против интересов еврейского народа и еврейского труда в мире, и был их ярым противником. Они приняли активное участие в первомайской демонстрации 1921 года. Но демонстрация с треском провалилась, и Секадер немедленно бежал из Израиля, а его жена была арестована. МПС потеряла всё своё руководство, и организация распалась. И она пришла ко мне прямо из тюрьмы в сопровождении двух вооружённых солдат и коммуниста, кажется, его фамилия была Розенберг, с предложением, чтобы я взял на себя руководство МПС. Солдаты не вошли в дом, а остались у моей двери, чтобы мы могли свободно поговорить. Её глупое и грубое предложение настолько меня расстроило, что я отругал её и велел покинуть мой дом.

Наконец произошло долгожданное событие: товарищ Ревуцкий был освобождён. Для меня это было большой радостью. Я тотчас узнал, где он живёт, и сразу поехал к нему. К моей огромной радости, он знал обо мне.

— Были ли вы советником еврейской общины Харбина в Маньчжурии и основателем дальневосточной партии Поалей Цион, — сразу спросил он меня, когда я ему представился.

— Да, — коротко ответил я ему. И наша дружба была скреплена. И я сразу взялся за дело создания здесь организации Поалей Цион.

— Это бессмысленно, — сказал я ему — что в Израиле, в стране нашей мечты, в стране, где мы начинаем строить еврейскую жизнь, в земле, на которую мы возлагаем наши самые большие надежды на освобождение, в стране, где мы стремимся создать свой еврейский центр, нет никакой партии Поалей Цион. На нас лежит долг, несмотря ни на какие наши жертвы, создать такую партию как можно скорее. Кроме того, мы должны иметь здесь центр для всех наших партий в изгнании. Все они нуждаются в своём центре в Земле Израиля.

Ему трудно было отвечать. Он знал всё это лучше меня, но группа наших коллег, перешедшая к коммунистам, настолько его расстроила, что он боялся начинать всё сначала.

Он рассказал мне о партийной конференции, состоявшейся незадолго до его ареста, о своих переживаниях на конференции, о своих душевных страданиях после конференции. Он открыто объяснил мне, что боится, что даже если мы создадим такую партию, она может подложить нам свинью. Кроме того, он сам голосовал за коммунистов и в своём поалей-сионизме хотел объединить свой коммунизм с сионизмом, любовь к новой России с его любовью к Земле Израиля, нашу программу «Земля Израиля» с программой Коминтерна. И это действительно был очень скользкой путь. Он сказал мне, что это похоже на нож с двумя острыми лезвиями. С ним никогда не можешь быть уверен.

Ситуация в нашем мировом движении действительно была катастрофической. Наше левое движение отклонялось всё левее и левее. Мы хотели быть в авангарде мировой революции, быть хорошими коммунистами, быть связанными с Коминтерном как таковым. Но Коминтерн потребовал от нас очень дорогую цену — отказаться от наших сионистских устремлений, потому что сионизм — это замаскированная помощь Англии, мировому империализму, и многие из нас были готовы сдаться Коминтерну, и поэтому мы называли их ликвидаторами (подразумевая ликвидаторами развития Эрец-Исраэля). И ликвидаторская болезнь сильно усилилась в партиях наших стран в Европе, Эрец-Исраэле и Америке и не позволяла нам начать нашу работу в Земле Израиля именно в тот самый момент, после Декларации Бальфура, когда от нас требовалась более напряжённая работа в Палестине. Из-за этого в Землю Израиля приехало слишком мало наших товарищей, мы не принимали участия в сионистских конгрессах, не занимались халуцианством, не собирали средства для Земли Израиля — мы полностью покинули эти области. Своим бездействием мы оставили всю палестинскую работу отколовшимся элементам, и они хозяйничали там так, как им диктовал их сепаратизм. Если бы мы тогда приняли бы самое непосредственное участие в работе, я считаю, что еврейско-арабские отношения выглядели бы совсем иначе и отношение еврейского поселения к нашему родному языку было бы совершенно иным. И нам, оказавшимся тогда в Земле Израиля, было очень больно.

Страх и отчаяние Ревуцкого слегка подействовали на меня. У меня после первого визита к нему сложилось впечатление, что он тоже хочет создать такую организацию, но считает необходимым немного подождать. И поэтому я очень часто приходил к нему, и чем больше я общался с ним, тем больше он мне нравился. И пришло к тому, что он тоже решил что-то с этим сделать. Он не видел такой партии, которую необходимо было бы создать сейчас. А что тогда — комитет пропаганды сионизма для оставшихся в стране поалей-сионистов. Я тоже был этому очень рад. И надо добавить, что когда он взялся за это, то занимался этим с любовью, самоотдачей и энергией. Он встретился со всеми, кто был ему нужен для этой цели, и вскоре было назначено первое заседание комитета. Встреча состоялась в адвокатском офисе «Шехт и Эфрати». Шехт находился тогда с очень важной миссией в Вене. Эфрати помогал нам в работе, а также предложил свой кабинет для наших встреч. Насколько я помню, на первую встречу пришли Ревуцкий, Эфрати, братья Кадмони, Лейзер Шерман, Якоб Фермен, Элиэзер Шерман, Ньюман, Хорн, ну ещё я и несколько других. Первое собрание