Моя жизнь и мои путешествия. Том 2 - Ной Мышковский

Политехническом институте. Он тоже из Барановичей. Был очень умным, рассуждал очень логично. А здесь он является инженером-архитектором французской строительной компании «Абуна» («Строительство», «Бобр») — составляет планы домов, усадеб, районов и осуществляет их с помощью рабочих. Берман выбежал из дома и, узнав меня, тут же бросился мне на шею, и мы сердечно поцеловались. Пригласил меня к себе домой. Мы зашли. Я нашёл там шестерых ребят — его земляков, рабочих. Один пьёт чай, один ест хлеб с мёдом, третий читает письмо из Барановичей, и все слушают. Берман знакомит меня со своей красивой умной женой, показывает двух своих детей. Дверь открывается, входит гость, и я сразу его узнаю — Шлёмович, учитель из Барановичей, личность легендарная. Некоторое время у него был книжный бизнес в Бронзвиле, весьма неплохой. Внезапно у него в голове что-то повернулось, и он оставил свой бизнес, свою жену и своих близких. Стал жить один в комнате, едва перебивался, неофиту едва хватало, и уехал в Израиль, где стал затворником и сам готовил себе вегетарианскую еду. Но он счастлив. Здесь, в стране, он встретил многих своих бывших студентов и — почти все они — рабочие, зарабатывающие на кошерный хлеб. А Берман тоже бывший студент и часто сюда заходит. Миссис Берман подала на стол. Я забыл своего каменщика Сеницкого с его Кремлём, Шлёмовича с его «Мастерской», Бермана с его планами и халуцим-барановичан с их полезным созидательным трудом. Люди едят, люди пьют, люди рассказывают о жизни Израиля. После нашей трапезы все пошли посмотреть мою квартиру, которую я хотел снять, договорились с йеменцем, сколько я должен платить в месяц, и он поставил мне условие — я не должен нарушать субботу открыто. Я ответил, что согласен на это при условии, что он не будет приходить ко мне в субботу. Я заплатил ему за первый месяц, и дело было сделано. И ребята из Барановичей были очень рады, что я снял квартиру возле их «Центрального Комитета» — дома инженера Бермана… и в тот же день мы с Кацами переехали туда. Нельзя сказать, что нам было комфортно спать впятером в одной комнате, но, учитывая обстоятельства, следовало радоваться.

Так я стал жителем Тель-Авива, гражданином Израиля.

Я становлюсь охранником

Недолго я писал деловые письма — всего несколько недель. И мне пришлось искать другую работу. О работе в поле я даже подумать не мог. Прежде всего, здесь были тысячи кандидатов из предыдущих и вновь прибывших халуцим, которым была оказана великая милость. Их держали, обещая, что их отправят на работу в колонии или что скоро создадут новую трудовую колонию и отправят их туда, а они тем временем оказались без дела и без пользы, ночуя на общинных кроватях и питаясь с общинного стола, что для молодых энергичных халуцим было хуже смерти, во-вторых, в свои 43 года я оказался не подходящим для такой работы. Я обратился к своему другу, инженеру Берману, который сразу назначил меня охранником в строящихся им кварталах. В то время это была опасная работа. Это происходило вскоре после нападения арабов. Население разделилось на два враждебных лагеря, арабы стремились ещё больше повредить еврейским стройкам. И время от времени происходили инциденты. Берман спросил меня, хочу ли я всю ночь охранять инвентарь и получать двадцать пять пиастров. Неделю назад я набрал два фунта, у меня были крепкие нервы, и я не боялся посмотреть, чем это обернётся. Охранять пришлось с шести вечера до утра. Моя первая точка охраны была на границе между Тель-Авивом и Яффой, прямо на дороге. Здесь было построено десять — пятнадцать домов. Всё было завалено мешками, известью, кирпичами, камнями, кистями, железом, досками, и всю ночь я едва смел отвести от всего этого взгляд. И ночи продолжались, как еврейское изгнание. Напротив меня через дорогу находилось арабское кафе. Оно было открыто почти всю ночь, и посетители были арабами самого низкого сорта. Мне пришлось охранять не только имущество своего хозяина, но и всю ночь присматривать за кафе. Тем не менее четыре месяца я охранял это место без каких-либо происшествий. Я только однажды напугался там, но всё прошло гладко. Около трёх ночи подъехали шестеро арабов и остановились возле моего места. Вышли из экипажа, и все уставились на меня. Они стояли, может быть, минут пятнадцать, но не более двадцати минут, и эти двадцать минут тянулись как вечность. Я не выдержал этого и решил пойти против них. В кармане у меня был револьвер. Я не знал, было ли у них какое-либо оружие. Я сунул руку в карман и пошёл в их сторону. Мы сердито посмотрели друг на друга. Они что-то сказали друг другу, сели на заднее сиденье экипажа и быстро исчезли. Через час пришёл еврей-полицейский и как обычно спросил на иврите: «Что слышно? Всё спокойно?» Я рассказал ему о шести арабах. Он рассмеялся, попрощался обычным «шолом» и отправился дальше.

Дома были закончены, и мне предоставили новое место для охраны. На этот раз на главной улице — на Алленби. Моя компания застраивала новый участок в конце улицы. Для меня там было уже гораздо уютнее, да и к тому же у меня там часто бывали гости, которые приходили скоротать со мной время, чтобы ночи не тянулись так долго. Я никогда не забуду миссис Леви, которая жила рядом с местом, где я работал. Она часто приходила ко мне на рабочее место с хорошими вещами из дома и просила меня рассказать ей о своих путешествиях. Сама она была очень интеллигентной еврейкой из Германии. Всегда корпела над научными книгами. В прежние годы, ещё находясь в Германии, она написала две серьёзные книги под своей девичьей фамилией — Штрассе. Одна книга о воспитании детей и одна — о русских женщинах в российском революционном движении. Не могу отрицать, что я получал огромное удовольствие от её визитов. Она была необычайно интересной личностью. Она была замужем за инженером-архитектором Леви, работавшим в еврейско-немецкой строительной компании. И он был очень трудолюбивым человеком. Часто я видел, как целыми ночами в его кабинете горел свет, а он сидит за бумагами, работая над своими планами.

В те месяцы между евреями и арабами существовало почти джентльменское соглашение, что люди не должны заходить по ночам на чужую территорию. Евреи не были в безопасности ночью в Яффе, так же как арабы не были в безопасности ночью в Тель-Авиве. И однажды я сижу