Тарья берёт своё - Анна Ледова

Свои же подручные Ай-Пыка и предали, несмотря на внушительный огнестрельный арсенал у князца. Ружья стоили ох как дорого, а после известных событий Барятинские и вовсе запретили продавать вогулам оружие. На ту же всю Касымью лишь у Тохты была двустволка да у деда его, шамана и старосты, древнее кремнёвое ружьё. А так в основном по старинке — луки да стрелы.

Наместнику, понятно, позволялось больше, но и то я припомнила из прежней жизни у Барятинских, как старшие братья обсуждали, чтоб инородцам для их пушного промысла больше чем по полфунта дроби и пороха не продавать.

Сартынья встретила нас испуганной тишиной. Толпились в сторонке выведенные из жилищ местные, а весь пауль уже окружили подошедшие с разных сторон союзники. Мы прибыли на лодках последними — кажется, сама Тарья так и планировала.

Что ж, наше появление было фееричным… Не замечала за Тарьей прежде склонности к театральным эффектам. А потом поняла: и здесь всё продумано до мелочей. И внешний вид, и сопровождение, и умелая манипуляция глубоко религиозным мышлением соплеменников… А она всего-то добавила немного магии. И ведь это не тщеславие, а тонкий политический и психологический расчёт… Снова удивила.

Новую одежду нам сшили загодя, да такую, чтоб ни у кого сомнений не возникло, кто перед ними стоит. Длинное платье прямого кроя из белёного льна, расшитое по подолу, манжетам и у нагрудного разреза бисером и украшенное «оленьими рогами» — традиционным мозаичным орнаментом. Распашной кафтан ярко-синего сукна, тоже с нашивками из кусочков белой и красной ткани. Серебристо-белая летняя саха поверх — лёгкая шуба, что шьётся как раз из летних оленьих шкур. С капюшоном, с опушкой по бортам, с узором «заячьи ушки» из контрастного тёмного меха.

Волосы нам переплели богато: с тяжёлым накосником позади, с серебряной цепочкой, звеневшей колечками и монетками при каждом шаге, а голову перетянул панжос — расшитая бисером налобная повязка с такой же бисерной бахромой на висках. Пальцы нам унизали кольцами, уши тоже пришлось проколоть, на грудь навесили турлапс — ажурную бисерную сетку на синем сукне.

И что там белые меховые няры — даже шерстяные чулки были украшены! Вот только весило всё это богатство килограммов десять, не меньше…

Тарья шла, высоко подняв голову (если честно, это просто тяжёлый накосник назад тащил), и с каждым её шагом гулко содрогалась земля — это уже Аграфены была придумка.

«Ничего, ничего, пусть видят, кто идёт, — ворчала она. — И позади ещё световик закрути, чтоб как будто сияние над головой. А чего? И вашим, и нашим: пусть вогулы и язычники, а всё ж крещёные. И ничего не грех это! Первый-то из Романовых как на престол взошёл? Дак ведь маги и подсобили: за помазанника божьего его выдали…».

Рядом с левой ногой, глухо ворча, шла Медвежуй — Тарья как-то сумела заставить росомаху выйти к людям. Да ну как… прикормила, конечно. Много ли той надо. Ну, и ещё заворожила слегка своим пением, не без того.

Справа летела невидимая никому, кроме нас, Аграфена. Позади — Тохта и касымский отряд. Но и без всей этой мишуры достаточно было заглянуть Тарье в глаза — и равнодушным не оставался никто. В Касымье-то с нашим волчьим глазом уже свыклись, а вот на человека неподготовленного он производил неизгладимое впечатление.

— Дух, дух за ней! Да сильный какой! — с суеверным ужасом шептались местные жители с подачи «моих» шаманов. — Ахтамак мстить пришёл!

— Вот слепошарые-то, — зудела Аграфена над ухом. — Бабку от дедки отличить не могут, русскую дворянку от вогульского дикаря!

Как и Касым-ойка, прочие шаманы видеть Аграфену не видели, зато её незримое присутствие очень даже чуяли. Ну, ничего, не убудет с неё, если разок «Ахтамаком» побудет.

Ай-Пыка выволокли на открытое место в центре пауля — видимо, он до последнего не верил слухам, а так бы хоть сбежать успел. Я этого человека видела впервые, а вот в Тарье сразу всколыхнулись нехорошие чувства.

…Обижал, пока она ещё тут жила? Да наверняка. «И о́му мою тоже бил», — недобро процедила она. А как её матери не стало, так и от самой Тарьи быстро избавился, разве что убивать не стал, и на том, как говорится, спасибо.

И ещё я вдруг поняла: Тарья то нехорошее время прекрасно помнит. Это я ничего этого не испытала, ведь вселилась перед самым изгнанием. Более того, от неё сейчас исходило такое острое и такое сладкое чувство предвкушения мести, что сразу стало ясно: об этом моменте она мечтала уже давно. И от её внешнего хладнокровия мне стало не по себе.

— Чего это такое? — возмущённо гаркнул Ай-Пык. Хоть властные нотки и слышались, а голос-то дрожал. — Ей, люди, чего тут собрались? Расходитесь! И вы, незваные, тоже проваливайте! Смерти ищете, к предкам раньше времени собрались? Ей, Пы́нжа, Качеда́, гоните их! А не хотят уйти, так свинцом проводите!

Кажется, он ещё не сообразил, что защищать его даже свои не торопятся.

Мелкий, плюгавый — даже по непритязательным вогульским меркам смотреть было не на что. И как такого местные старейшины признали? Неужто получше мужа для княжны Пилай не нашлось? Сразу с ребёнком-то бабу взять не позорно — значит, не порожняя, ещё родит. А что первое дитя девкой народилось, так это ещё лучше: девки-то — что есть, что нет их. А вот сына родит — будет тогда княжескому роду настоящий преемник, духи-хранители довольны будут. Хитростью, видать, уговорил.

— Да вот предки, считай, нас и послали, — ухмыльнулся Касым-ойка. Его негласно признали главным в этом походе. — Много власти ты на себя взял, Ай-Пык, на чужое место рот разинул.

— Чужо-о-ое? — так и вытаращился Ай-Пык, подбоченившись. — А чьё ж оно ещё? Не ты ли сам, Касым, на него метишь? Духов разгневать хочешь, беду на всю Конду навлечь? А мне тут самим Ахтамаком быть главным велено: внуку-то его законному — я же отец!

— Так а где ж внук тот? — выкрикнули из толпы. — Почему в доме прячешь?

И народ зароптал, загудел.

— Да, где Ахтамака внук? Покажь! Отчего в люди не выводишь наследника?

— А чтоб не сглазили, пока в силу не войдёт! — не растерялся Ай-Пык. — Нечего всем на княжича пялиться! Вот повзрослеет, ума наберётся, тогда и насмотритесь, а до тех пор — я тут главный,