Тарья берёт своё - Анна Ледова

— А шаманам чего не кажешь? Те-то дурной глаз всяко отведут!

— Так болеет он! Ей, дурные люди, вы чего это удумали? Да как малец княжьи дела делать будет? Малец, однако, с русским барином будет говорить, за вас, глупых, просить? Да кабы не я, так бы и ходили русы каждое лето ваши паули жечь да баб портить! А ясак бы такой затребовали, что и оленей бы откупиться не хватило! А я-то уговорил барина пожалеть вас! Вона, живёте же! Так и живите, зачем пришли и глупое тут кричите!

— Так, может, и нет уже никакого внука? — заволновался вновь народ. — Ей, и впрямь никому не кажет, в свой нор-кол никого не пущает, а баб его ближних, как ни спроси, — так молчат! Помер, поди, сын, а Ай-Пык бабам языки и отрезал, чтоб не проболтались… А тут вон внучка объявилась, говорят…

— Какая ещё внучка? Кто там болтает? — вскинулся Ай-Пык. — Нет никакой внучки, внук у Ахтамака один только есть — Пэрки, сын мой!

— Так уж и нет? — наконец подала голос и Тарья, выйдя из-за прикрывавших её до поры спин. — А меня забыл уже? В моём нор-коле живёшь, сам же меня из него и выгнал!

— Вон она, вон она… — загудел народ. — Ух, люто смотрит! Ух, хайтнут сампа аги! Ей, а это чего? Тулмах у ей? Да ещё как собака у ног вертится, разве что хвостом не крутит! А-ащ, сильная няйт нэ!

Ай-Пык подслеповато прищурился и… узнал. По всему видно, что узнал.

— Да вы чего девку-то слушаете! — заверещал он. — Дурная у неё кровь, порченая! И верно, что прогнал, беда бы от неё была! Не девке же князем быть! И дом тот не её, а Пэрки!

— Да малоумный у него Пэрки-то вышел! И это у самого Ай-Пыка кровь порченая!— крикнула какая-то баба. — Я ж за дитём тем ходила, когда княжна Пилай третьим померла! Оттого и не кажет его Ай-Пык никому — чего ему богами обиженным дитём хвастаться? Ложку до рта донести не может, лишь мычит да дёргается! А старшая-то девка у княжны нормальная вышла — узнала я её! Вот Ай-Пык от неё и избавился, как понял, что Пэрки дурнем вырастет! Каким бы внук ни был, а других-то нет, вот и терпели отца-чужака! Да лучше пусть девка будет, чем с пиявкой этой ненасытной вековать! Мужьям-то нашим совсем от него жизни нет, последнее отбирает!

Ох, права была Тарья: сами всё за неё сделают. Ей лишь оставалось фитилёк вовремя подпалить…

— Да сама-то эта девка ещё хуже! Да она!.. Она!.. — завизжал Ай-Пык. — Она и не маньси вовсе! Чужая кровь! Русского барина дочь! Что́ ей до маньси махум⁈ И так барин лютует, жизни не даёт, так теперь эта последнее у вас отымет, русским своим понесёт, стелиться перед ними станет!

Тарья слегка повела рукой, и земля под верещащим Ай-Пыком заходила ходуном, и тот не устоял, рухнул на колени.

— Что ли тем русским понесу, которые моего деда порешили да матери жизнь загубили? Да так, что после них ома Пилай только такому, как ты, и сгодилась? — проникновенно прошипела Тарья и сощурила левый глаз. Тренировалась же, зараза, перед зеркальцем! Смотрелось это действительно жутко. — А не забыл людям сказать, что я того самого барина дочь, который лютует якобы? Это же ты народ обманываешь, а русскими прикрываешься. А предки-то всё видят! Чуешь, как из-под Ёлы ма гневаются? А вот мне дед Ахтамак прямо сейчас правду нашёптывает!

Нашёптывала Аграфена, конечно.

— Ей, люди, найдите в его нор-коле сундук, а в нём красный ларь! — велела Тарья. — А в ларе том тайный ящик есть, а в нём бумага важная, с княжеской печатью. Вот и посмотрим, сколько с тебя русский князь по правде ясака требует, а сколько ещё ты добра на сторону продаёшь да карман свой золотом набиваешь!

Нашлись и нужные бумаги, и заодно привели напуганного до полусмерти мальчика лет двенадцати — младшего единоутробного брата Тарьи. На первый взгляд с ним и правда что-то было не так. Мальчик бешено вращал глазами, отчаянно жестикулировал, нечленораздельно мычал и издавал странные звуки. Действительно умственно отсталый?

Народ жадно пялился на Пэрки, показывал пальцем, меня же обуял мучительный стыд. Это и в моём-то прогрессивном мире было неловкой темой, а уж в этом месте и в этом времени… Я бы малодушно отвела глаза. Но Тарья не стала. Когда вырывающегося Пэрки подвели к ней, она схватила его за тонкую ручонку, что-то начертила пальцем на его грязной ладошке, отчего пацан моментально успокоился. А после попросила у Тохты нож…

Да чёрт!.. Я, конечно, всё понимаю: что, пусть и недееспособный, но всё ж конкурент… И что мир этот очень жесток, просто я со своим гуманизмом всё наивно верю в лучшее… Но, Тарья, нельзя же так!

Перехватить руку с ножом я не успела. Вернее, не смогла. Кажется, уже второй раз за всё время совместного существования…

«Ты чего, йигирись? — удивилась Тарья. — Не мешай, а то глубоко нас порежу, больно будет».

Что?.. Нас?.. Почему нас?

А Тарья уже легонько полоснула наш палец и мазнула выступившей кровью мальца по лбу. Развернула его лицом к замершим людям.

— Он теперь моя кровь, Ахтамака кровь. Не Ай-Пыка. Обидит кто брата — убью.

Вроде спокойно сказала, негромко. А я с содроганием поняла: вот теперь, случись что, действительно убьёт. Не его — за него. Не моргнув глазом.

Дошло дело и до бумаг. Вместе с пожалованной грамотой на княжение в Конде отыскался и документ, регламентирующий размер налога, что должен был сдавать новый князёк Барятинским, и окладная книга с переписью подъясачных мужчин во всех кондинских паулях. И цифры эти никак не совпадали с тем, что драл Ай-Пык с народа даже с учётом своего «кормления»…

От той же Касымьи с пятнадцати мужчин подходящего возраста (дети, женщины и старики в расчёт не брались) требовалось выплачивать в год тридцать семь с полтиной рублей серебром — по два пятьдесят с души. В соболях это всего тридцать восемь шкурок, да только соболя давно уже днём с огнём… А у беличьих шкурок казённая цена всего-то пять копеек — и это уже девятнадцать связок-«сороков», то есть семьсот пятьдесят штук.

Горностай десять копеек, куница подороже — шестьдесят семь копеек за шкурку,