Лариса Рейснер. Превратности любви богини революции - Александр Борисович Широкорад

В январе 1924 г. Лариса Рейснер вернулась в Москву.

Глава 20

Корреспондентские поездки по стране

В декабре 1923 г. Фёдор Раскольников приехал в Москву из Афганистана. Узнав о возвращении Ларисы из Германии, он пишет ей письмо:

«Плетцуня моя родимая, милая, любимая головушка, маковый цветочек! Безумно нужно мне тебя, кизотную, повидать. Наша бурная первая встреча, вполне естественная после 9 месяцев разлуки, нарушила всю программу наших разговоров. А ведь нам нужно о многом поговорить.

Давай увидимся сегодня или завтра. Я постараюсь держать себя в руках и по мере возможности не расстраивать мою малютку, шлепнувшуюся в арычек, откуда мне так хочется вытащить её…»

Советская писательница, журналист и поэт Лариса Рейснер

В начале 1924 г. издательство «Новь» выпустило первую полноценную книгу Л.М. Рейснер «Фронт» (как-никак аж 130 страниц). Обрадованная Лариса подарила экземпляр Раскольникову. А он ей взамен — согласие на развод. В письме Фёдор делает реверанс:

«Милый Пушитончик, моя ощущаемая супруга, моя неисцелимая любовь. Огромное тебе спасибо за твою книжку — эту прекрасную поэму о нашей любви под выстрелами… Знаешь, почему бы нам не встречаться, почему бы нам не продолжать наше духовное общение? Ведь мы очень большие друзья. Разве это нормальное состояние, когда мы, живя в одном городе, сидим по разным углам и довольствуемся случайной информацией друг о друге. Само собой разумеется, что наши беседы должны протекать спокойно, без всякой истерики. Я думаю, что мы оба в этом отношении сумеем с собой совладать… Мне кажется, что мы оба совершаем непоправимую ошибку, что наш брак ещё далеко не исчерпал всех заложенных в нем богатых возможностей. Боюсь, что тебе в будущем ещё не раз придётся в этом раскаиваться. Но пусть будет так, как ты хочешь. Посылаю тебе роковую бумажку».

Между тем 19 февраля 1924 г. Лариса Рейснер получила вид на жительство как «гражданка г. Люблина Л.М. Раскольникова. Замужняя».

21 января 1924 г. в Горках умер Ленин. 23 января гроб с телом вождя был помещён в Доме Союзов, известном больше как Колонный зал.

У Ларисы Рейснер был пропуск «на право прохода в Дом Союзов к телу Председателя Совета Народных Комиссаров». И пропуск на заседания 11-го съезда Советов Союза ССР (на трибуну). 21 января Ленина не стало, а 27 января «Известия» опубликовали очерк Ларисы Рейснер «Завтра надо жить, сегодня — горе».

«В Колонном зале лежит мёртвый Ильич, и мимо него день и ночь проходит Россия.

Это могло случиться не сегодня, а пять лет назад, когда истеричная баба вогнала свои пули в этот огромный, угловатый череп, в котором думало и пульсировало будущее пролетарской России… Не мог Ленин тогда умереть, — революция, в те дни ещё молодая, свалилась бы вместе с ним… Чудом были все эти годы неслыханного труда, ни разу или почти ни разу не прерывавшегося для отдыха. Считали — так и полагается: над Кремлёвской стеной гаснут к утру и вечером зажигаются белые огни; приходят и уходят вереницы людей. Приходят озлобленными, больными внутренней неуверенностью, сбитые с толку; уходят насыщенными, знающими зачем, как и куда, уходят, разнося по России кусочки его бессонного мозга, а Ленин где-то там сидит всегда.

<..>

Ильичу предстоит теперь долгая, может быть, бесконечная жизнь. Он будет вставать со всякой подымающейся революцией, будет умирать со всякой сломленной».

С конца марта по начало апреля 1924 г. Лариса отдыхала в Крыму под Севастополем.

Летом 1924 г. в качестве корреспондента газеты «Известия» Рейснер совершила поездку по промышленным городам Урала. 16 мая Рейснер в Екатеринбурге. Ларисе очень понравился «Памятник освобождённому труду» — скульптура голого рабочего на постаменте от памятника «Царю-освободителю» (Александру II). Семиметровая мраморная скульптура известного скульптора Степана Эрьзи была установлена 1 мая 1920 г.

Самое забавное, что Степан Эрьзя начал ваять скульптуру Иоанна Крестителя в 1914 г. для собора в Феррацо в Италии. Но после революции Креститель стал рабочим. Ну а в городе памятник прозвали «Ванька Голый».

В конце концов местным властям «страмота» надоела, и 11 июля 1926 г. «Ваньку Голого» увезли от греха подальше в Краеведческий музей.

Далее Лариса посещает рудники и заводы Билимбая, Ревдинский (Демидовский) завод, Лысьвенские доменные печи, Кытлымские платиновые прииски (Тагильские), Кизеловские копи руды и угля, Надеждинские домна и листопрокатный цех. Каждому руднику или посёлку Лариса посвящает очерк.

Так, на Шайтанском заводе Рейснер описывает рабочих мартеновской печи. Саму Шайтанку Рейснер не описывает вообще. Но много уделила вынимания плавке металла, который произвёл на неё большое впечатление:

«Нигде и никогда не бывает металл дальше от своего темного рождения и ближе к нему, чем на празднике выхода. Ничто в минуты кипящего просветления не напоминает о шахте, о сырой и черной билимбаевской яме, и уже через несколько минут на обугленном полу остаются исчерна-сизые, тусклые слитки, покрытые тем налетом металла и угля, от которого на руках горнорабочих образуются несмываемые перчатки».

«Памятник освобождённому труду». Скульптор С. Эрьзя. 1920 г.

Впечатлили Ларису и молодые шайтанские рабочие:

«У печи — все сильные, молодые, здоровые люди. Как ни жарит мартен, жить под чистым уральским небом всё-таки легче, чем в вонючей тесноте нашей Выборгской».

В августе Рейснер отправляется на Донбасс: шахты Горловки — соляные рудники украинского Бахмута. В декабре — текстильные фабрики Иваново-Вознесенской губернии.

Из этих маршрутов сложилась книга Ларисы Рейснер «Уголь, железо и живые люди».

Радек писал, что «книга “Уголь, железо и живые люди” — …это была работа тяжёлая и физически, и морально, за которую взялись бы немногие писатели».

«Каждая главка книги “Уголь, железо и живые люди” начинается с истории того завода, которому посвящена. История же обычно открывается с пугачевских дней, которые внесены в летопись заводов. Касалась история и недавнего “колчаковского” периода:

“Зачем Колчаку было идти в Кытлым? Мостить болота трупами, дышать гарью лесных пожаров, чувствовать со всех сторон уколы партизанщины, проваливаться в трясину со своими пушками и обозами? Но по полевому телеграфу, по стальной бечевке, висевшей от сосны к сосне, — из Парижа и Лондона шли длинные и повелительные приказы.

— Чёрт возьми, адмирал, для чего же мы вас нанимали?

Телеграф икал от иностранных слов, от этого взбешенного urgent, urgent, urgent, с которыми Европа стремилась к серебристой платине, мирно дремавшей в земле под оборванным пологом из моха, хвои и снега”.

“Представить себе Урал — с его вековыми промышленными гнёздами, рассеянными по лесным трущобам, всю эту выдержку, дисциплину, десятки и сотни тысяч самых квалифицированных, самых искусных рабочих, бьющихся за существование и победу