Лариса Рейснер. Превратности любви богини революции - Александр Борисович Широкорад

Размер дворца 50 × 50 метров. По площади жилых помещений дворец Кшесинской существенно превышал левое крыло Александровского дворца в Царском Селе — основной резиденции Николая II и его семьи.

Любопытно, что сказала бы Рейснер об установке в 2013 г. памятника великому князю Михаилу Николаевичу в 40 метрах от памятника на месте казни декабристов?

Великий князь Михаил Николаевич 20 лет был наместником на Кавказе, почти 50 лет — главным фельдцейхмейстером России, при нём русская артиллерия вышла на передовые рубежи. Победы в сражениях, в которых сам Михаил Николаевич и не участвовал, тем не менее обязаны тем реформам артиллерии, которые он вовремя провёл.

И действительно, 20-летний Михаил, сын императора Николая I, в 1852 г. был назначен генерал-фельдцейхмейстером (начальником всей русской артиллерии). Михаил служил в строевой части и к руководству артиллерией никакого отношения не имел. А в 1862 г. Михаил был назначен наместником на Кавказ.

На Кавказе Михаил пробыл до июля 1881 г. Как Михаил мог руководить Артиллерийским ведомством в Санкт-Петербурге из Тифлиса? Притом что Тифлис был соединён с Петербургом железной дорогой только в 1883 г., да и то кружным путём через Баку и Минводы.

С момента отправления Михаила на Кавказ Артиллерийским ведомством официально (!) руководил генерал от артиллерии А.А. Баранцев. Именно под его руководством русская артиллерия вместе с прусской стала лучшей в мире.

В конце XIX — начале XX века генерал-фельдцейхмейстер Михаил большей частью проживал во Франции. По сему поводу генерал А.А. Мосолов (начальник канцелярии Министерства императорского двора) писал: «Он… предпочитал свою виллу “Венден” в Каннах дворцам, которыми он владел в Санкт-Петербурге». А с 1903 г. Михаил практически безвыездно жил в Каннах, где и умер 5 декабря 1909 г. Тем не менее, даже находясь во Франции, великий князь сумел нанести огромный вред отечественной артиллерии.

Ещё на Кавказе он стал готовить себе преемника на должность генерал-фельдцейхмейстера в лице своего сына Сергея. А в 1904 г. Сергей стал официальным заместителем генерал-фельдцейхмейстера (с 1904 г. — инспектором всей артиллерии, а с 1905 г. — генерал-инспектором).

Матильда Кшесинская и Сергей при содействии Михаила Николаевича образовали нечто типа синдиката с правлениями заводов Шнейдера во Франции и Путиловского в Петербурге.

И такому персонажу поставили памятник рядом с памятником декабристам, людям, отдавшим жизни за то, чтобы подобного бардака не было в России.

Михаил Булгаков. 1926 г.

Очерк Ларисы Рейснер «Князь Сергей Петрович Трубецкой» был опубликован в «Известиях» 1 января 1926 г. Там же 5 января был напечатан очерк «День 14 декабря». 9 января в «Красной газете» вышли отрывки «О бароне Штейнгеле, декабристе», «О Каховском». Целиком «Барон Штейнгель» был опубликован во втором номере «Красной нови» за 1926 г.

Ряд исследователей намекают на то, что интерес Рейснер к декабристам связан с их принадлежностью к масонским ложам.

Князь Сергей Петрович Трубецкой. Худ. Головачёв П.М. До 1906 г.

В исторических трудах и воспоминаниях современников содержатся сведения о том, что Карл Радек входил в масонскую ложу «Великий Восток». В частности, об этом писал поэт и издатель альманаха «Оккультизм и йога».

Позже о масонстве Радека упоминал и профессор Н.А. Богомолов в книге «Масонство в 20-е годы в Советской России».

Документов на сей счёт масоны не оставили, но пока никто и не опровергает масонство Радека.

Замечу, что тема масонства в начале 1920-х годов в Советской России была весьма актуальна. Дело дошло до того, что Четвертый конгресс Коммунистического интернационала, состоявшийся в Москве в 1922 г., в особой резолюции запретил коммунистам принадлежать к каким-либо масонским ложам.

Памятник великому князю Михаилу Николаевичу. На заднем плане памятник декабристам. 2015 г. (Фото А. Широкорада)

Участие Ларисы Рейснер в масонских ложах или даже её мнение о масонах в доступных материалах отсутствует. Можно ли предположить, что Лариса Михайловна, вращаясь вреди десятка масонов — от Николая Гумилёва до Карла Радека, — нигде не высказывалась о масонах?

Глава 21

Нелепая смерть

В конце 1925 г. Лариса Рейснер была в зените славы. В 1925 г. вышли её книги «Афганистан» (Москва — Ленинград: Госиздат), «Азиатские повести» (Москва: Огонёк), «Гамбург на баррикадах» (Москва: МОПР), «Уголь, железо и живые люди» (Москва — Ленинград: Госиздат) и десятки очерков в журналах и газетах.

В декабре 1925 г. Ларису вместе с Карлом Радеком видели в Камерном театре Александра Таирова на спектакле «Кукироль».

Ассоциация революционной кинематографии приглашала Ларису Рейснер 14 января 1926 г. на дискуссионный просмотр картины «Кирпичики». Дом печати на Никитском бульваре приглашал на дискуссию о «Нашей газете». Приглашения приходили непрерывно.

Газеты писали о её предстоящем воздушном перелёте из Москвы в Пекин и Токио. Лариса Рейснер должна была лететь в Тегеран. Под одним из её фотоснимков подпись: «Лариса Рейснер правит очерк о полёте над Россией».

Кроме поездки в Китай, намечалась поездка с делегацией X. Раковского в Париж «на франко-советские переговоры».

В конце 1925 г. приехавший из Ленинграда Всеволод Рождественский увидел в «Доме Герцена» Ларису Рейснер. «Дом Герцена» — это двухэтажный особняк на Тверском бульваре № 25, который принадлежал отцу Герцена помещику Яковлеву. После революции там разместилось несколько литературных организаций и был открыт знаменитый на всю Москву ресторан.

«Дом Герцена» под названием «Дом Грибоедова» позднее будет выведен Булгаковым в романе «Мастер и Маргарита». Именно в этот ресторан приходили Коровьев и Бегемот.

Группа провожающих (Борис Волин, Карл Радек,) у погребальной колесницы Ларисы Рейснер, Никитская улица близ дома № 8 (Дом печати), Москва, 12 февраля 1926 г.

Рождественский писал:

«Было шумно и бестолково. И вот, в самый разгар общего веселья, на пороге как-то неожиданно выросла стройная фигура Ларисы Рейснер. Навстречу ей понеслись восклицания, протянулись руки с бокалами. Держалась она непринужденно, по-товарищески, но вместе с тем была в ней какая-то внутренняя отчужденность от окружающей шумной и уже достаточно подвыпившей литературной компании. Через некоторое время она встала и покинула свой стол почти незамеченной. Я видел, как она переходила от одной группы к другой, как обступали её собеседники, как она смеялась, отвечала на вопросы и шла дальше. Потом вышло так, что мы в этой толпе нашли друг друга, сели в какой-то отдаленный и сравнительно тихий уголок, и началась обычная наша беседа так, словно она и не прерывалась все эти годы. Может быть, особое чувство — “землячество по городу на Неве” — сблизило нас в эти минуты, но говорили мы о многом и долго. Она рассказала о себе с необычайной для неё простотой и откровенностью. Не обошлось, конечно,