Лариса Рейснер. Превратности любви богини революции - Александр Борисович Широкорад

Максим Горький «замолвил словечко» за «Бег», и 9 октября пьесу разрешили ставить, однако 24 октября снова запретили.

5 ноября в газете «Рабочая Москва» было опубликовано несколько статей, посвящённых «Бегу», и объединённых общим заголовком: «Ударим по булгаковщине! Бесхребетная политика Главискусства. Разоружим классового врага в театре, кино и литературе».

А 15 ноября в «Комсомольской правде» вышла статья Фёдора Раскольникова, призывавшая «шире развернуть кампанию против “Бега”!».

11 декабря в Камерном театре при полном аншлаге состоялась премьера пьесы Булгакова «Багровый остров». Но это не помешало худсовету театра осудить постановку и признать её разрешение Главреперткомом ошибочным.

В январе 1929 г. пьеса «Бег» была запрещена окончательно.

Осенью 1929 г. Фёдора Раскольникова назначают заместителем заведующего Главного Управления по делам художественной литературы и искусства (Главискусство), а затем и председателем Совета по делам искусства и литературы Наркомпроса РСФСР (так переименовали Главискусство).

Но Раскольникову всех этих должностей показалось мало, он возжелал стать ведущим драматургом, «советским Мольером». Трудно ли стать великим драматургом, если тебе подконтрольны все театры Страны Советов?

И вот 16 ноября Раскольников перед режиссёром и актёрами МХАТа устроил читку своей трагедии «Робеспьер». Михаил Булгаков рассказывал об этой читке. Заседание «Никитинских субботников», в которых принимал участие и Булгаков, началось с сообщения Е.Ф. Никитиной о 15-летии «субботников». Вера Инбер прочла своё стихотворение, посвящённое «Никитским субботникам». Затем Раскольников прочёл свою трагедию «Робеспьер», заканчивавшуюся словами:

«СЕН-ЖЮСТ: Но отчего же так тихо играет музыка? Громче трубите, музыканты! Под весёлые звуки Марсельезы сегодня на рассвете скатятся наши головы под ножом гильотины. Но пройдёт время, и все поймут, сколько благ приносит революция, наши потомки вкусят её сладчайшие плоды, и грядущая раса благословит наши имена!»

Раздались громкие аплодисменты, переходящие в овацию. Кто-то кричал: «Браво!»

Елена Сергеевна Булгакова сделала подробную запись о состоявшейся читке:

«Публики собралось необыкновенно много, причём было несколько худруков вроде Берсенева, Таирова, ещё кое-кого — забыла. Актеры были — из подхалимов.

Миша сидел крайним около прохода ряду в четвёртом, как ему помнится.

Раскольников кончил чтение и сказал после весьма продолжительных оваций:

— Теперь будет обсуждение? Ну что ж, товарищи, давайте, давайте…

Сказал это начальственно-снисходительно. И Миша тут же решил выступить, не снеся этого тона. Поднял руку.

<..>

— Кто у нас теперь? — сказал председатель. — Ах, товарищ Булгаков! Прошу.

Миша встал, но не сошёл со своего места, а начал говорить, глядя на шею Раскольникова, сидящего, как известно, перед ним.

— Дда… Я внимательно слушал выступления предыдущих ораторов… очень внимательно… (Раскольников вздрогнул.) Иван Николаевич Берсенев сказал, что ни одна пьеса в жизни его не взволновала так, как пьеса товарища Раскольникова. Может быть, может быть… Я только скажу, что мне искренне жаль Ивана Николаевича, ведь он работает в театре актёром, режиссером, художественным руководителем, наконец, — уже много лет. И вот, оказывается, ему приходилось работать всегда на материале, оставлявшем его холодным. И только сегодня… Жаль, жаль…

Точно так же я не совсем понял Александра Яковлевича Таирова. Он сравнивал пьесу товарища Раскольникова с Шекспиром и Мольером. Я очень люблю Мольера. И люблю его не только за темы его пьес (которые он берёт для своих пьес), за характеры его героев, но и за удивительно сильную драматургическую технику. Каждое появление действующего лица у Мольера необходимо, обоснованно, интрига закручена так, что звена вынуть нельзя. Здесь же, в пьесе т. Раскольникова (шея Раскольникова покраснела), ничего не поймёшь что к чему, почему выходит на сцену это действующее лицо, а не другое. Почему оно уходит? Первый акт можно свободно выбросить, второй перенести… Как на даче в любительском спектакле!

Что же касается языка, то мне просто как-то обидно за выступавшего оратора, что до сих пор он не слышал лучшего языка, чем в пьесе т. Раскольникова. Он говорил здесь о своеобразии. Да, конечно, это своеобразный язык… вот, позвольте, я записал несколько выражений, особенно поразивших меня… “Он всосал с молоком матери этот революционный пыл”.

<..>

Собрание закончилось… Шея у Раскольникова стала тёмно-синей, налилась. Миша поднялся и направился к выходу. Почувствовав на спине холодок, обернулся и увидел ненавидящие глаза Раскольникова. Рука его тянулась к карману. Миша повернулся к двери. “Выстрелит в спину?”».

Так или иначе, но это геройство могло плохо кончиться для писателя. На его счастье, Раскольникова вскоре отправили послом в Эстонию.

Есть версия и, на мой взгляд, довольно убедительная, что Булгаков в романе «Мастер и Маргарита» взял в качестве прототипа председателя МАССОЛИТа Фёдора Раскольникова. По другой версии, прототип этот — Леопольд Авербух. Но к моменту написания романа звезда Авербуха потухла, а Раскольников был в зените славы.

В конце 1929 г. Фёдор женился на 17-летней студентке Музе Васильевне Ржечинцкой.

В марте 1930 г. Раскольников по протекции Карахана вернулся на дипломатическую работу. В 1930–1933 гг. он полпред СССР в Эстонии, в 1933–1934 гг. — полпред в Дании. С сентября 1934 г. по апрель 1938 г. — полпред СССР в Болгарии.

В 1937 г. репрессии по отношению к бывшим троцкистам, бухаринцам и прочим оппозиционерам резко усилились. Как позже писала Муза, в Софии «Фёдор показал мне приказ всем библиотекам, присланным из Москвы. В нём после имени автора и названия книги стояло “изъять все книги, брошюры и портреты”. На букву “Р” после Радека стояло — Раскольников. “Кронштадт и Питер в 1917 году”. — Изъять».

Раскольников решил стать невозвращенцем. Оставаться в Софии Фёдор не рискнул, опасаясь резидентуры НКВД в Болгарии, о которой он был хорошо информирован по долгу службы.

1 апреля 1938 г. Раскольников с Музой и полуторагодовалым сыном Федей выехал из Софии по направлению к Москве «для переговоров о новом, более высоком, назначении». Однако в Праге семья пересела на поезд, идущий в Берлин, а оттуда отправилась в Париж.

26 июля 1938 г. Раскольников в парижской эмигрантской русской газете «Последние новости» опубликовал письмо «Как меня сделали “врагом народа”».

В Москве письмо было признано антисоветским и, надо сказать, не без оснований. Да, Раскольников опасался расстрела при возвращении в СССР. Но у него были средства безбедно жить в Париже, а лучше всего уехать в Рио-де-Жанейро, где, как известно, полтора миллиона мулатов ходят в белых штанах. Там легко затеряться, да никто бы его и искать не стал. Птица не того калибра. А стоило так обличать СССР за год до начала Второй мировой войны?

В Париже Раскольников оказался в сложном положении. Белая эмиграция широко использовала его письма в своей пропаганде. Но господа офицеры не забыли о крови, пролитой советским комфлота.

И вот 18 декабря 1938 г. Раскольников отправил письмо Сталину, полное лести и унижений: «Дорогой Иосиф Виссарионович! После смерти товарища