Лариса Рейснер. Превратности любви богини революции - Александр Борисович Широкорад

Фёдорович участвует в совещании при Отделе печати ЦК РКП(б) «О политике партии в художественной литературе» и активно вступает в полемику с Троцким. Лев Давидович критикует позицию бывшего своего друга, якобы Раскольников обрушился на линию, «которую защищает и проводит тов. Воронский» и которая «представляет собою явное искажение нашей большевистской линии в области художественной литературы».

Осенью 1925 г. вышел 3-й том сочинений Троцкого с полемической вводной статьёй «Уроки Октября».

Раскольников встал перед серьёзным выбором — «Молодая гвардия» не могла игнорировать статью Троцкого. Вопрос — как? И вот курьер ЦК принёс Раскольникову пакет от генсека с вырезанными из книги Троцкого страницами с текстом вводной статьи и короткую записку:

«Т. Раскольников! Автор этой статьи себя разоблачает. Использует исторический материал для сведения внутрипартийных счётов со своими оппонентами. С целью нанести очередной удар нашему партийному единству, пытается доказать, будто в партии ещё в семнадцатом году существовала некая правая социал-демократическая тенденция, боровшаяся с большевизмом, Лениным. Обратите внимание на подчёркнутые мною места, где товарищ явно перевирает факты. Это надо использовать. И ударить. Крепко ударить. Сталин».

Теперь выбора не было. Раскольников написал разгромную рецензию:

«…Усиленно ища разногласий внутри нашей партии, т. Троцкий зачастую находит их там, где их никогда не было и в помине. Например, в предисловии “Уроки Октября” мы встречаем следующую фразу: “Мы видим, как Ленин в начале мая сурово одёргивает кронштадтцев, которые, зарвавшись, заявили о непризнании ими временного правительства” (Л. Троцкий, соч., т. III, ч. 1).

Здесь всё неверно. “Мы видим”, — пишет т. Троцкий. Откуда видим? Этот секрет тов. Троцкого. До этого абзаца и после него о Кронштадте ничего не говорится. Известная резолюция Кронштадтского Совета была принята не в начале мая, а 16 мая. Тов. Ленин никого сурово не одёргивал, а, напротив, руководил кронштадтцами в их борьбе с временным правительством. Наконец, самое главное, кронштадтцы никогда не заявляли о непризнании ими временного правительства. Сам т. Троцкий в 1917 г. думал иначе… Тов. Троцкий тогда писал буквально следующее: “Злобные перья контр-революционных клеветников пишут, будто мы, кронштадтцы, зовём народ к произволу, самосуду и анархии, будто мы подвергаем мучениям арестованных нами насильников и слуг царизма, наконец, будто мы отказались признавать власть временного правительства, отложились от России и образовали самостоятельную Кронштадтскую республику. Какая бессмысленная ложь, какая жалкая и постыдная клевета…” На этом смело можно поставить точку».

Фёдор Фёдорович повёз рецензию к Сталину.

«Очень хорошо, товарищ Раскольников. То, что нужно, — похвалил Иосиф Виссарионович, просмотрев текст. — Отдайте один экземпляр в “Красную новь”, пусть там появится эта статья. А второй экземпляр — оставьте у меня, для цековского сборника. Там будет и моя статья, и статьи товарищей Каменева, Зиновьева и других товарищей».

Рецензия Раскольникова была опубликована в декабрьском 1925 г. номере «Красной нови». Через несколько дней Раскольников увидел Троцкого в рабочем клубе. Лев Давидович не подал ему руки.

«Раскольников в жизни вообще мало принадлежал себе: он был полностью подчинён партийным интересам, и по должности, и в душе. Как один из руководителей журнала, он видел предназначение послереволюционного искусства в том, чтобы воспитывать с помощью литературы нового читателя, не связанного духовными корнями с традициями прошлого. Раскольников стоял на позициях “чистого” пролетарского искусства и целиком одобрял непримиримую позицию Пролеткульта, а затем и РАППа по отношению к писателям из других социальных групп. В журнал “Красная новь” Раскольникова как твёрдого большевика перебросили “на укрепление идеологической линии” издания. Эта необходимость, по мнению ЦК партии, была вызвана неустойчивой позицией редактора “Красной нови” Воронского»[83].

Раскольников был знаком с Сергеем Есениным. В очерке «Сергей Есенин» он писал: «В начале 1924 года в наркоминдельский особняк на Штатном переулке, где я тогда жил, шумно и порывисто, как ветер, влетел Рюрик Ивнев и, не снимая пальто с меховым воротником, вытащил из бокового кармана сложенную вдвое тонкую тетрадку выстуканных на машинке стихов. Это был цикл новых стихотворений Есенина — “Москва кабацкая”. Рюрик Ивнев рассказал, что Есенин допился до зелёного змия и помещён друзьями в санаторий.

— Он близок к самоубийству, — с болью добавил Ивнев.

<..>

В том же 1924 году я встретился с Есениным на Воздвиженке, в квартире Вардина, где он одно время жил и писал “Песнь о великом походе”. Приходя домой, Вардин снимал пиджак и вешал его на спинку стула. Однажды Есенин из озорства пропил деньги, лежавшие в пиджаке гостеприимного хозяина».

Любопытно, что Рюрик Ивнев (Михаил Александрович Ковалёв), друживший с Есениным с 1918 г., в своих неопубликованных воспоминаниях рассказывал совсем иное. Рюрик привёл Есенина к Раскольникову в гостиницу «Люкс» на Тверской в номер на 4-м этаже. Раскольников попросил Сергея прочесть новые стихи и т. д.

Но вернёмся к очерку Раскольникова:

«Последний раз я видел Есенина поздней ночью, на углу Тверской и Малого Гнездниковского переулка. Я возвращался с какой-то вечеринки. Моей попутчицей была Анна Абрамовна Берзина. Вдруг из кабака вышел “проветриться” Сергей Есенин. Он был без шапки. Сильно пьяный, он говорил, захлебываясь словами, плаксивым голосом обиженного ребёнка. Он жаловался на травлю критики, обвиняющей его в упадничестве, на резкие нападки журнала “На посту”.

Я стал уверять, что его ценят, как поэта, и, критикуя, хотят помочь ему уверенно перейти к бодрой лирике, мотивы которой уже звучат в некоторых его стихах. В частности, я упомянул о прекрасном отношении к нему редактора “На посту” Вардина.

— Вардин — хороший человек! — сказал Есенин. — Но, знаете, мне так тяжело, что другой раз приходит в голову мысль взять и покончить с собой самоубийством, чтобы хоть этим обратить внимание на тяжёлое положение литературы».

Совсем иначе сложились отношения Раскольникова с Михаилом Булгаковым. 26 января 1928 г. Раскольников был на заседании Коллегии Наркомпроса, был назначен председателем Главреперткома. И, пользуясь данной ему властью, запретил пьесу Булгакова «Зойкина квартира».

Однако эту пьесу спас… Сталин. Вот запись из протокола заседания Политбюро 23 февраля 1928 г.: «Ввиду того, что “Зойкина квартира” является основным источником существования для театра Вахтангова — разрешить временно снять запрет на её постановку». Под протоколом подписи Косиора, Бухарина и Сталина. И в апреле 1928 г. на сцену театра Вахтангова вернулась «Зойкина квартира».

1 марта 1928 г. МХАТ заключил с Булгаковым договор на постановку пьесы «Бег». Однако оговаривалось, что если пьесу запретят, то автор вернёт выплаченный аванс. Увы, уже 9 мая на заседании Главреперткома «Бег» был запрещён.

30 июня коллегия Наркомпроса утвердила решение Главреперткома о снятии «Бега». Пьесу же «Дни Турбиных» оставили в репертуаре МХАТа до первой новой постановки пьесы.

А в сентябре 1928 г. Камерному театру вдруг разрешили ставить «Багровый остров».

Михаил