Лариса Рейснер. Превратности любви богини революции - Александр Борисович Широкорад

республики труда, сколько жизней, сгорающих в тропиках металлических заводов, сильных, мужественных жизней, брошенных в горы, на наковальни, под молот нищеты, в болота ядовитых цехов, под пресс трудных, по существу несправедливых тарифов, которые отпадут только с возрождением хозяйства… И не надо забывать, что мужество это на голодный желудок…

Каждый взмах кирки на этих дьявольских рудниках совершается в надежде на скорое наступление жизни более человеческой и справедливой.

Не позволяйте пухнуть спецу, штатам, всей этой стае мелких цифр, раскладных расходов…

Нелепость какая-то. Сидят люди в тайге, где деревья тысячами мрут от старости, где их рубить некому, а рабочий забит в клопиную щель, не может добиться бесплатного или очень дешевого тёса на постройку…

А что будет, если где-нибудь рядом с Кытлымом появится хотя бы уркартовская концессия, даст рабочим сапоги, в двадцать четыре часа нарубит светлого строевого леса, поставит глазастые солнечные дома, привезёт прозодежду и консервы? Люди сбегут или нальются ядом зависти.

…Массы, отстоявшие свои рудники с оружием в руках, засеявшие их своими костями в годы голодной войны, совершившие то, что специалистам казалось невозможным, требуют теперь одного — и к этому сводятся все жалобы, все недовольства и недоразумения, — такого же отношения к своему быту, какое они сами уделяют машине, производству и всем его нуждам. Невнимание к мелочам карается на производстве самым безжалостным образом, и притом немедленно: взрывом, увечьем, ранением.

…Случайно или нет, на прокате листового железа работает целое село фабричных крестьян… Все пожилые люди, имеющие собственные домики и хозяйства при старинном вятском заводе. Крестьяне, не бегавшие ни от белых, ни от красных, и выброшенные теперь на пролетарскую улицу разорением своего барина — завода, пустившего их по миру, как раньше дедушка проигрывался в карты. Они не могут забыть ни старого режима, ни своих покинутых деревень, долго живших под кнутом, но сытно, в собственном домике, при собственной корове… Эта деревня у станка ни одного человека, ни единого не дала в ленинский набор. Молча отказала.

…Товарищ Юферов — тоже большевик… старый штейгер. На вопрос о том, какая же последняя мысль, какой внешний толчок заставил его вступить в ленинский набор, товарищ Юферов дал ответ, от которого мрак этой ямы повёл черными бровями, а воды, мокрые лапти, зарплата, все колышки, которыми измеряется рабочий быт, потеряли вес и значение.

— Я в партию пошёл, чтобы буржуазия заграничная смотрела на нас не так, как на ничтожество”»[80].

В литературной среде кто превозносил до небес Ларису Рейснер, кто ёрничал по её адресу. Приехавший в 1925 г. в Москву 23-летний поэт Иосиф Уткин сочинил в честь Ларисы целую оду:

Плыви, мой челн, и в этом рейсе

линкор старинный не задень, где,

может быть, Ларисы Рейснер

Бессмертная проходит тень…

Наоборот, Демьян Бедный, выступая на конференции пролетарских писателей, назвал Ларису Рейснер «нарочито-изломанной, жеманной». Но редакция «Правды» осудила его выступление как «отрыжку комчванства» («Правда» за 15 января 1925 г.).

1 марта 1925 г. из-за конфликта с редактором Рейснер выгнали из редакции «Известий». Она в духе нового времени пошла жаловаться в партком: «…меня, все-таки не новичка в литературе и члена партии с 1918 г., без всякого предупреждения выбросили вон так, как в старое “доброе” время буржуа гоняли свою прислугу. Вдогонку мне было сказано, что я самый плохой сотрудник газеты, не выполняю нормы и т. д.».

Партком отправил её заявление в ЦК ВКП(б). В результате Юрий Стеклов был снят с должности ответственного редактора. По предложению Михаила Калинина Президиум ВЦИК СССР с 19 июня 1925 г. назначил редактором И. Скворцова-Степанова.

«Весною жестоко разыгралась моя старая тропическая малярия, я буквально стала терять работоспособность и после консультации с проф. Нечаевым и доктором Цейсом решила ехать в Гамбург лечиться в тамошний тропический институт, конечно, за свой счёт, а не “Известий”», — пишет Рейснер в записке о конфликте со Стекловым. Она просит выдать ей вперёд жалованье за два месяца и 100 рублей аванса в счёт гонорара — «…я дам для газеты целый ряд очерков из жизни немецкого рабочего, буржуа, интеллигента».

22 апреля 1925 г. из Гамбурга родителям Ларисы пришла телеграмма в Пятый дом Советов: «Приняты в институт». Они ответили Ларисе и Игорю, который тоже лечился от малярии: «Мы ждали, что Лери свалится, иначе быть не могло».

Писатель Юрий Либединский вспоминал высказывания Ларисы о тропическом институте: «Ну, кто мог лежать в таком институте? Конечно, всякого рода колониальные хищники, авантюристы и конквистадоры, англичане, немцы, французы, голландцы… Я была единственной женщиной и к тому же коммунисткой… Они таращились на меня, но старались быть галантными. Среди них был заболевший малярией уже в Европе индус. Они все сторонились его, как “цветного”. Он сидел за одним концом табльдота, а они все за другим. Я, поняв ситуацию, села с ним рядом. Так-то!»

Лариса с братом Игорем. Висбаден. 1925 г.

Затем брат и сестра Рейснеры переезжают в Висбаден. На курортной карте фрау Рейснер (пользование источниками с 29 апреля по 25 мая 1925 г.) значится: «Климатический курорт Нероберг расположен в 245 м над уровнем моря в горном лесу. Ландшафтный курорт лучше всего подходит и рекомендуется лицам, испытывающим потребность в отдыхе, и людям с расстройством нервной системы».

Из Висбадена Лариса пишет родителям в Москву:

«Мои Мушки и родители! Во-первых, о творчестве, как о важнейшем. Написала нечто: “Ullstein Verlag” [очерк “Ульштейн” для книги “В стране Гинденбурга”]. Кажется, одна из лучших моих будет вещей. Начала “Рур”. Привезу домой полный груз. Во-вторых, мои письма относились к периоду кризиса, который пережит и кончен раз и навсегда. Мне не хочется об этом писать — но как люблю маму: никто не хотел меня поломать и никто бы этого не позволил. Если я сегодня чего-нибудь боюсь, то не мелочных напастей, а большого солнечного света, тяжести, которую, быть может, тяжелее всего нести человекам: тяжести безоблачного и полного счастья.

Мы умели быть лёгкими и счастливыми, будучи придавлены злым дубовым комодом. Теперь вопрос о том, сумеем ли сохранить эту ясность и вечную свежесть на вольном воздухе. Я не боюсь и не сомневаюсь. Кто проиграет в этой большой игре — прав и богат перед собой и “святым духом”… Всю жизнь ищут, и всю жизнь боятся встретить этот свой неизбежный час жертвы и самоотречения [последняя фраза зачеркнута]. Мы вместе в Берлине. Завтра летим аэро на юг. Затем К. один — домой, я ещё 3 недели попишу.

Получила очаровательное письмо от новых “Известий”. Пишу и для них. Из