Наука души. Избранные заметки страстного рационалиста - Ричард Докинз

сейчас я говорю о другом: сама идея коллегии выборщиков, действующей по принципу «победитель получает все», когда каждый штат представлен неделимым блоком делегатов, – не что иное, как поразительно недемократическое проявление тирании дискретного мышления. Почему так трудно признать, как это сделали Мэн и Небраска, что существуют промежуточные формы? Большинство штатов не «красные» и не «синие», а сложная смесь того и другого[202].

Правительства, суды и просто широкая публика обращаются к ученым, чтобы те давали определенный окончательный ответ – да или нет – на серьезные вопросы, касающиеся, к примеру, степени риска. Будь то новое лекарство, новый гербицид, новая электростанция или новая модель самолета, научного «эксперта» безапелляционным тоном вопрошают: «Безопасно ли это? Отвечайте на вопрос! Да или нет?» Тщетно ученый пытается объяснить, что безопасность и риск – понятия относительные. Некоторые вещи безопаснее других, и ничто не бывает абсолютно безопасным. Есть плавная шкала промежуточных звеньев и вероятностей, и нет четкого разрыва между безопасным и опасным. Впрочем, это уже другая история, и у меня не хватит здесь места ее обсуждать.

Но надеюсь, я сказал достаточно, чтобы навести вас на следующую мысль: незамедлительно требовать окончательного «да» или «нет», к чему так любят прибегать журналисты, политики и грозящие пальцем, задиристые законники, – это еще одна из безумных гримас некой разновидности тирании, а именно – тирании дискретного мышления, мертвой хватки Платона.

Вне всяких разумных сомнений?[203]

В суде – скажем, в ходе разбирательства по делу об убийстве – присяжных просят решить, вне всяких разумных сомнений, виновен человек или же невиновен. На некоторых территориях, в том числе в тридцати четырех американских штатах, за вердиктом «виновен» может последовать смертная казнь. Известно немало случаев, когда позднейшие доказательства, недоступные во время процесса, – в первую очередь результаты анализа ДНК – приводили к пересмотру давнего вердикта задним числом, а порой и к посмертной реабилитации.

Фильмы, где действие разворачивается в зале суда, точно передают напряжение, висящее в воздухе в тот момент, когда присяжные возвращаются, чтобы огласить вердикт. Все, включая адвокатов обеих сторон и судью, затаив дыхание ждут, когда старшина присяжных произнесет «виновен» или «невиновен». Однако если фразу «вне всяких разумных сомнений» понимать буквально, то ни у кого из присутствовавших от начала до конца на том же процессе, что и присяжные, никаких сомнений насчет их вердикта быть не должно. Не должно их быть и у судьи, который уже готов, как только услышит вердикт, либо приговорить подсудимого к смерти, либо освободить его с незапятнанной репутацией.

И однако же вплоть до возвращения присяжных этому самому судье вполне хватает «разумных сомнений», чтобы сидеть как на иголках в ожидании вердикта.

Одно из двух. Либо вердикт вынесен вне всяких разумных сомнений, и тогда никакого напряжения, пока присяжные совещаются, быть не может, либо же имеет место самая настоящая щекочущая нервы неопределенность – но тогда вы не вправе утверждать, что факты были установлены «вне всяких разумных сомнений».

Метеорологи, предсказывая погоду, оперируют не безапелляционными утверждениями, а вероятностями: «Вероятность дождя – 80 %». Присяжным это не дозволяется, однако на одном из заседаний, где я сам был присяжным, мне хотелось поступить именно так. «Каков вердикт: виновен или невиновен?» – «Вероятность вины: 75 %, Ваша честь». За такой ответ судьи и адвокаты предадут вас анафеме. Никаких оттенков серого, система настаивает на определенности: да или нет, виновен или невиновен. Судьи могут даже не признавать решения совета присяжных, если мнения тех разделились: их отправляют назад в совещательную комнату с предписанием не показываться на глаза до тех пор, пока не придут каким-то образом к единодушию. Какое уж там «вне всяких разумных сомнений»!

В науке, чтобы эксперимент принимали всерьез, он должен быть воспроизводимым. Не все опыты проводятся повторно, ибо не вечны наши жизни[204], но спорные результаты должны воспроизводиться – иначе мы не обязаны им верить. Вот почему физики всего мира дожидались повторения экспериментов, прежде чем рассматривать утверждение, будто нейтрино способны перемещаться со скоростью, превышающей скорость света, – и эта гипотеза в самом деле была в итоге отвергнута.

Разве лишить человека жизни или посадить его до конца дней в тюрьму – решение недостаточно серьезное для подтверждения повторным экспериментом? Я говорю не о пересмотре дела. И не об апелляции, хотя она желательна и к ней прибегают, если находят лазейку в законодательстве или когда обнаруживаются новые факты. Но представьте себе, что в каждом разбирательстве участвуют два совета присяжных, которые вместе присутствуют в зале суда и при этом не имеют права общаться друг с другом. Кто побьется об заклад, что они всегда будут выносить одинаковый вердикт? Неужели хоть кто-нибудь считает высокой вероятность того, что второй совет присяжных тоже оправдал бы О. Джея Симпсона?

Мне думается, что если бы опыт с двумя составами присяжных был поставлен многократно, то частота, с которой обе группы выносили бы одинаковый вердикт, лишь незначительно превышала бы 50 %. Однако любой результат менее 100 % заставит задуматься: на какой такой уверенности «вне всяких разумных сомнений» мы настаиваем, считая ее достаточной, чтобы отправить человека на электрический стул? И разве кто-нибудь поручится за то, что между двумя советами присяжных всегда будет стопроцентное согласие?

Вы спросите: неужели двенадцати человек недостаточно? Не аналогично ли это двенадцатикратно воспроизведенному эксперименту? Нет, не аналогично, поскольку присяжные не действуют независимо друг от друга: они заперты в одной комнате.

Любому человеку, хоть однажды заседавшему в совете присяжных (я заседал в них трижды), известно, что те, кто выражается веско и ясно, перетягивают остальных на свою сторону. Фильм «Двенадцать разгневанных мужчин» – это вымысел и, несомненно, преувеличение, но по сути все так и есть. Второй совет, где не было бы персонажа, которого сыграл Генри Фонда, признал бы мальчика виновным. Должен ли смертный приговор зависеть от той счастливой случайности, что исполнять обязанности присяжного вызовут человека, отличающегося особой проницательностью и убедительностью?

Я не утверждаю, что систему с двумя советами присяжных следует внедрить в практику. Подозреваю, что два независимых состава по шесть присяжных примут более справедливое решение, чем один, состоящий из двенадцати человек, но что делать в тех многочисленных (как я думаю) случаях, когда два совета окажутся не согласны друг с другом? Не станет ли такой подход равносилен систематической ошибке в пользу защиты? Я не могу предложить никакой хорошо продуманной альтернативы существующему положению дел, но все равно считаю его ужасным.

У меня есть серьезные подозрения, что двое судей, которым будет запрещено разговаривать друг с другом, придут