Наука души. Избранные заметки страстного рационалиста - Ричард Докинз

удивиться, что начинается он с текста, в названии которого фигурирует древнегреческий философ, известный прежде всего своим интересом к идеалу. Но в том-то и штука. Основная мысль здесь такова, что в эссенциализме – иными словами, в «тирании дискретного мышления» – кроется фундаментальная ошибка нашего взгляда на мир. Докинз в своем эссе, отвергающем этот подход, показывает, до какой степени то, как мы думаем и как используем язык, влияет на то, как мы наблюдаем, анализируем и воспринимаем происходящее вокруг. Это мастер-класс по умению связать теоретическую концепцию с практическим опытом.

В числе его мишеней – «грозящие пальцем, задиристые законники», которые требуют однозначных ответов на сложные вопросы, касающиеся риска, безопасности, вины. Система правосудия снова встретится нам и подвергнется еще большей критике во второй статье раздела («Вне всяких разумных сомнений?»), где практика судов присяжных рассматривается с такой судейской строгостью, какой были бы рады похвастаться большинство адвокатов высшего ранга.

Заметка «Но могут ли они страдать?» решительно берется за такое загадочное явление, как боль, и за наше людское ее восприятие – у самих себя и у других существ. В ней бросается вызов широко распространенному «видистскому» снобизму, который априори дает человеческому опыту преимущество перед ощущениями представителей других видов, и демонстрируются серьезные причины усомниться в наличии какой-либо корреляции между умственными способностями и способностью страдать от боли. Эссе «Я люблю фейерверки, но…» раскрывает тему страданий существ, не являющихся людьми, еще нагляднее, призывая больше задумываться о том, как домашние и дикие животные (не говоря уже о ветеранах войн) воспринимают шум взрывов, так часто сопровождающий публичные мероприятия.

Следующее эссе под названием «Кто будет объединяться против разума?» – плод воодушевляющего приглашения на «Митинг разума» в Вашингтоне. Оно начинается восхвалением разума и заканчивается еще одним призывом к оружию в его защиту. И если этот текст может вызвать самодовольство у некоторых британских читателей, то следующий, «Похвала субтитрам, или Взбучка озвучке», должен задеть за живое очень многих из нас, кто с благоговением слушает европейцев, бегло говорящих по-английски. Здесь автор не просто причитает по поводу национального изъяна, но также, обуздывая свое воображение ученого и сводя его к реалистическому наблюдению, делает предположения о возможных причинах обсуждаемого недостатка – от лености до длинной имперской тени – и высказывает захватывающие идеи, как его исправить.

Столько проблем, за которые стоит взяться, столько препятствий на пути… Неудивительно, что автор, который обладает интеллектуальным весом, отличается богатым воображением и активно участвует в общественной жизни, порой бывает раздосадован. Заключительная статья этого раздела дает возможность мельком увидеть, каким стал бы мир, если бы им правил Ричард Докинз…

Дж. С.

Мертвая хватка Платона[197]

Какая доля населения Великобритании живет за чертой бедности? Называя этот вопрос глупым и не заслуживающим ответа, я не проявляю ни черствости, ни бесчувственности в своем отношении к проблеме. Меня крайне беспокоит, когда дети голодают или когда пенсионеры дрожат от холода. Здесь, как и во многих других подобных случаях, я возражаю только против самой идеи черты – надуманной прерывистости в непрерывной реальности.

Кто решает, достаточно ли беден бедняк, чтобы его можно было считать находящимся за «чертой бедности»? Что мешает нам передвинуть черту и тем самым изменить статистику? Бедность (или богатство) – это параметр с плавным распределением, который можно измерить, скажем, еженедельным доходом. Так зачем же отбрасывать почти всю информацию, разбивая непрерывную переменную на две дискретные категории: до «черты» и за ней? Сколь многие из нас находятся за чертой глупости? Как много бегунов превышают черту скорости? Сколько оксфордских студентов пребывают выше черты, разделяющей отличников и хорошистов?

Да, в университетах мы тоже этим грешим. Успех на экзамене, как и большинство величин, характеризующих человеческие способности или достижения, – непрерывная переменная с распределением в виде колоколообразной кривой. Однако британские университеты упорно публикуют списки успеваемости, где меньшинство получает статус отличников, довольно многие причисляются к хорошистам (которых в наши дни также стали подразделять на две категории: высшую и низшую), а завершают список несколько троечников. Это еще могло бы иметь смысл, если бы у распределения было три или четыре пика, разделенных глубокими впадинами, но ничего подобного и в помине нет. Любому, кто когда-либо принимал экзамен, известно, что последнего учащегося в своей категории отделяет от первого учащегося категории, следующей по рангу, малая доля расстояния, отделяющего его от первого учащегося его собственной категории. Одно это уже указывает на глубокую несправедливость, которая кроется в системе прерывчатой классификации.

Экзаменаторам стоит немалых усилий выставить каждой экзаменационной работе надлежащую оценку, порой по 100-балльной шкале. Работы проходят двойную, а то и тройную проверку разными экзаменаторами, которые затем могут спорить о нюансах, решая, 55 баллов заслужил тот или иной ответ или же только 52. Баллы тщательно суммируются, нормируются и преобразуются, их стараются равномерно распределить, из-за них ругаются. Окончательный результат, так же как и общий рейтинг учащихся, настолько богат информацией, насколько только возможно этого добиться стараниями добросовестных экзаменаторов. Но что же затем происходит со всей этой высокой информативностью? По большей части она просто выбрасывается с бездумным пренебрежением ко вложенному труду и к детальным обсуждениям и уточнениям, сопровождавшим процесс выставления оценок. Студентов распихивают по трем или четырем отдельным категориям – вот и вся информация, какая проникает за пределы экзаменационного кабинета.

Кембриджские математики, как и следовало от них ожидать, обходят эту прерывистость и раскрывают рейтинг. Из неофициальных источников известно, что Джейкоб Броновски был «главным зубрилой» на своем курсе, Бертран Рассел – «седьмым зубрилой» на своем и так далее. В других университетах характеристики, даваемые кураторами, тоже могут быть содержательными: «Она не просто отличница: могу в конфиденциальном порядке сообщить вам, что по результатам экзамена она была третьей на курсе из ста шести человек». Именно информация такого рода по-настоящему ценна в рекомендательных письмах. И именно ее безответственно выбрасывают из официально публикуемых списков успеваемости.

Быть может, подобное разбазаривание информации – неизбежное зло, и никуда от него не деться. Не буду на этом зацикливаться. Куда серьезнее то, что некоторые преподаватели – особенно, осмелюсь сказать, в гуманитарных дисциплинах – одурачивают себя верой в существование некоего платонического идеала, называемого «психологией отличника» или «психологией лидера»: качественно обособленной категории, отличающейся от остальных, как женщина от мужчины или овца от козы. Таково крайнее проявление того, что я называю дискретным мышлением, восходящим, вероятно, к «эссенциализму» Платона – одной из самых пагубных идей во всей мировой истории.

Платон вооружился своим типичным для древнегреческих геометров взглядом на вещи