Наука души. Избранные заметки страстного рационалиста - Ричард Докинз

к гораздо более высокому – возможно, даже приближающемуся к 100 % – уровню согласия. Однако и это предложение уязвимо для того возражения, что судьи, скорее всего, окажутся принадлежащими к одному общественному классу и к одной возрастной группе, а следовательно, будут разделять одни и те же предубеждения.

Я предлагаю лишь – в качестве необходимого минимума – признать, что фраза «вне всяких разумных сомнений» пуста и бессодержательна. Если вы поддерживаете систему с одним советом присяжных за то, что ее вердикты выносятся «вне всяких разумных сомнений», значит, вы непременно должны быть твердо уверены, что два совета присяжных всегда приходили бы к одному и тому же решению. А если вопрос стоит так, разве найдется хоть кто-нибудь, кто захочет поставить на стопроцентное согласие?

Сделать подобную ставку – все равно что заявить: «Мне незачем оставаться в суде, ожидая вердикта, поскольку он очевиден для любого, кто присутствовал на процессе от начала до конца, в том числе для судьи и адвокатов обеих сторон». Никакого напряжения. Никакой неопределенности.

Реальной альтернативы тут, возможно, и нет, но давайте не будем притворяться. Такое понятие, как отсутствие разумных сомнений, выставлено нашей судебной практикой на посмешище.

Но могут ли они страдать?[205]

Как удачно сформулировал великий философ-моралист Иеремия Бентам, основатель утилитаризма, «вопрос не в том, могут ли они рассуждать или могут ли они говорить, но в том, могут ли они страдать»[206]. Большинству людей эта мысль ясна, но с особенным беспокойством мы относимся к человеческим страданиям, поскольку нам смутно кажется очевидным, что способность того или иного вида живых существ к страданию должна иметь положительную корреляцию с его умственными способностями. Растения не думают, и полагать, будто они могут страдать, было бы явным чудачеством. То же, по всей вероятности, справедливо и по отношению к дождевым червям. Ну а как насчет коров?

И насчет собак! Мне с трудом верится, что Рене Декарт, отнюдь не будучи извергом, доводил свои философские убеждения, согласно которым разум есть только у людей, до такой крайней уверенности, что мог беззаботно распластать живое млекопитающее на доске и препарировать его. Кажется, он мог бы, вопреки своим теоретическим рассуждениям, позволить себе за недостатком доказательств усомниться в пользу животного. Но он принадлежал к давней традиции вивисекторов, куда относились Гален и Везалий, а потом еще Уильям Гарвей и многие другие.

Как им хватало духу это выносить: связывать веревками сопротивляющегося, кричащего зверя и, например, вскрывать его живое сердце? По-видимому, они верили в то, что так определенно высказал Декарт: будто животные, не являющиеся людьми, не имеют души и не чувствуют боли.

Теперь большинство из нас считает, что собаки и другие млекопитающие способны, как и человек, испытывать боль. Никакой достойный уважения ученый не последует сегодня ужасающему примеру Декарта и Гарвея и не станет препарировать живое млекопитающее без анестезии; а если станет, то его, помимо прочего, сурово покарает британское законодательство (однако беспозвоночные, даже осьминоги с их крупным мозгом, защищены куда хуже). Тем не менее большинство людей, судя по всему, полагает само собой разумеющимся, что способность испытывать боль прямо пропорциональна уровню интеллекта – способности рассуждать, думать, размышлять и тому подобное. Моя цель здесь – поставить эту бездоказательную посылку под сомнение. Не вижу вообще никаких причин для такой положительной корреляции. Мне кажется, боль – чувство примитивное, вроде способности различать цвета и слышать звуки. Кажется, это ощущение из тех, для переживания которых разум не требуется. Науку не интересуют наши «кажется», но по самой крайней мере не должны ли мы за недостатком доказательств усомниться в пользу животных?

Не входя в подробности интересной литературы, посвященной страданиям животных (см., например, прямо так и озаглавленный превосходный труд Мэриан Стэмп Докинз, а также ее следующую книгу «Почему нельзя пренебрегать животными»), назову дарвинистскую причину, по которой корреляция между умственными способностями и восприимчивостью к боли может даже быть отрицательной. Для этого сначала зададимся вопросом, зачем – с точки зрения дарвинизма – нужна боль. Она нужна как предупреждение, чтобы не повторять поступки, способные нанести организму урон. Не ударяйся пальцами ног, не дразни змею, не садись на шершня, не подбирай тлеющие угольки, как бы красиво они ни сверкали, старайся не прикусить язык. У растений нет нервной системы, чтобы учиться не воспроизводить вредоносные действия, и потому мы срезаем кочаны живого салата, не мучаясь угрызениями совести.

Кстати говоря, интересный вопрос: почему боль – это так чертовски больно? Почему бы не снабдить головной мозг неким аналогом красного флажка, безболезненно поднимаемого, чтобы предостеречь: «Больше так не делай»? В своей книге «Самое грандиозное шоу на Земле» я высказал предположение, что мозг может разрываться между различными противоречивыми стремлениями и быть подвержен соблазну «взбунтоваться» – скорее всего, из гедонистических побуждений – против насущных интересов индивидуальной генетической приспособленности, и тогда ему следует преподносить болезненный урок, дабы наставить на путь истинный. Но оставим это и вернемся к нашему первоначальному вопросу: какой корреляции – положительной или отрицательной – следует ожидать между интеллектом и способностью испытывать боль? Большинство людей, не задумываясь, по умолчанию считает корреляцию положительной. Но почему?

Не правдоподобнее ли будет мысль, что разумному виду вроде нашего нужно меньше боли – именно потому, что мы быстрее обучаемся и сами в состоянии додуматься, в чем наша польза и каких вредоносных действий нам следует избегать. Не убедительно ли предположить, что менее умные виды животных могут больше нуждаться в хорошей взбучке, дабы боль вдолбила им урок, который мы были бы способны усвоить и без таких мощных стимулов?

Если уж на то пошло, я прихожу к выводу, что у нас нет никаких принципиальных оснований думать, будто животные, не являющиеся людьми, испытывают боль менее остро, чем мы. И в любом случае нам следует истолковывать любые сомнения в их пользу. К таким вошедшим в обиход действиям, как клеймение скота, кастрация без обезболивания и бой быков, наша этика должна предписывать нам относиться так же, как если бы они совершались над людьми.

Я люблю фейерверки, но…

12 октября 1984 года участник Временной ИРА попытался убить премьер-министра, заложив бомбу в гранд-отеле Брайтона. Осуществить свою цель ему не удалось, несмотря на пятерых погибших и множество раненых. Хотели бы мы каждое 12 октября проводить общенациональные торжества, чтобы все запускали фейерверки в память об этом событии? А если бы мы вдобавок сжигали по всей стране чучела злоумышленника, Патрика Мэги, разве наше возмущение им не возросло бы еще больше?