Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

войной закончила полтора курса библиотечного техникума и вот готовилась помаленьку: что-то вспоминает, почитывает — чтоб, когда вернется домой, то смогла бы продолжить учебу и закончить техникум, получить специальность — тогда дадут направление и не надо будет рыскать по городу, читать объявления, кто куда требуется… Порассказывала, что и как там, в книжном царстве техникума. Мы попили чаю и собрались уходить, потому что поздно уже, а она сказала, что еще немножко себя помучает разными инструкциями и тоже баиньки.

Я отчего-то долго не могла уснуть и решила, что завтра же пошлю Вите приглашение на день рождения. Поднялась, отыскала заложенный в книгу красивый конверт, взяла хранимый давно и бережно трехцветный карандаш, нарисовала на конверте симпатичную виньеточку и в середине вывела некрупными, но красивыми буквами: «Виктору Астафьеву». А внутри конверта лежал вдвое сложенный листок бумаги и в верхнем правом углу его было тоже нарисовано, не то птичка с цветочком в клюве, не то букетик. Я, собравшись с духом, начала со стихов:

Витя!

Каждая минута, каждое мгновенье,

Все, что есть и будет в жизни и судьбе,

Пламенного сердца каждое биенье —

Все это тебе!..

Витя, пожалуйста, приди ко мне на день рождения 22 августа 1945 года, к 7 часам вечера. Очень буду ждать.

Маша.

Аккуратно сложила, думаю, завтра, на свежую голову перечитаю и тогда передам.

Мешки с письмами привез не Витя, а другой солдатик. Я подошла, поздоровалась и попросила обязательно передать. Он пообещал. А у меня начались сомнения: придет — не придет, примет приглашение или станет читать вслух в казарме, под общее улюлюканье… Но тут же: «Да ведь Витя же не такой! Он так не сможет!» К назначенному времени Витя не пришел. Я села с краю стола, ближе к дверям и выбегала на каждый стук, на каждый скрип калитки и в то же время — хозяйка все-таки — угощала гостей, слушала примитивные анекдоты, которые рассказывали «мои начальники», не ведая того, что сами же над собой и смеются… Вдруг слышу, кто-то браво, громко, отчаянно поет, подходя к нашему дому. Витя идет по грязному переулку, который и в жаркую, сухую-то погоду редко просыхал, — переулок узок, в тени плетней, кустов, деревьев и в нем, как в корыте, постоянно грязь. Поет Витя — это я поняла сразу, поет что-то озорное… а-а, Дуня шлепает по грязи… Точно! Витя. Только начальники-то связи сидят уж за столом, самогонку пьют, огурцами хрустят и всякую снедь уплетают.

Схватила я Витю за руку, поцеловала на ходу и повела за собой, представила: «Это мой друг, сибиряк. Прошу любить и жаловать!» Не все расслышали мои слова. Витя разглядел застолье, которое явно оказалось ему не по душе, особенно офицеры, зато девчата все приоделись в гражданское, прически изобразили, веселье поддерживают. Витя попытался раз-другой вступить в разговор, но в такой, с позволенья сказать, разговор не сразу и вступишь: те говорили всяк для себя, не вслушиваясь в собеседника, и чем больше пили, тем глупее, хвастливее, и надо либо так же набраться, либо проявить снисхождение и не обращать внимания… У них же лица не овеяны интеллектом! Неужели не видно? Витя заерепенился, мол, зачем меня сюда зазвала?! Я таких в гробу видал! В белых тапочках!

— Ну, в белых тапочках они еще будут… Не надо об этом. Прошу тебя, потерпи маленько, они вот-вот скоро уйдут. Ах как жалко, что я ваших ребят, двух-трех, сюда не зазвала… просто не подумала и теперь очень сожалею, и очень тебя прошу не петушись, и… я тебя люблю…

— Купить хочешь? Так я и поверил! — Витя проворно и демонстративно вышагнул из-за стола и прямым ходом на выход.

Я выскочила вслед за своим дорогим гостем, которого никак не осаврасишь, поймала за гимнастерку у калитки.

— Вернись! Пожалуйста! Прошу тебя!.. — одной рукой взяла своего дорогого гостя под ручку, другой поглаживаю по рукаву. — Если неприятно на них глядеть и слушать, посиди вот здесь за углом, на лавочке. Я и сама их не обожаю, но терплю… что же поделаешь-то?.. Ну, посиди маленько. Подожди! — я отчаянно как-то поцеловала его и наказала: — Жди. Я скоро. Я скоро приду, — и взглядом кивнула Маше Шардаковой на дверь; когда она меня поняла и пошла из-за стола, я шепнула, мол, покури с Витей за компанию, он там, за углом хаты на скамейке. А я побыстрее их спроважу — пора и честь знать!

Когда начальство, дружно над чем-то смеясь, один по одному потянулось из накуренной хаты, выйдя за калитку, Ктиторов лихо запел свою коронную: «Тройка мчится, тройка скачет, вьется пыль из-под копыт, колоко-о-о-ольчик звонко…», подальше за «звонко» последовали вовсе другие интонации и слова…

Федотовна поскорее закрыла дверцу ворот, даже веревочную петлю поверх столбика накинула, танцующей, пьяненькой походкой направилась к хате и вдруг крикнула:

— Мары-ысь! А где кварта з молоком?! Та щоб мени вмэр-ти — я ж ее подоить забува, горилки богато, а молока нэма! Шо ж робыть?

— Давайте, я зараз! Я умею! — стеснительно предложила свои услуги Гутя Ожегова.

Пока Федотовна туда-сюда, пока еще чарку горилки со смаком выпила, Гутя с ведром и с полотенцем ушла под навес. Она быстро управилась с делом, накинула на ведро с молоком рушничок, поставила в сенцы, маленько постояла с нами и, попрощавшись, пошла домой. За нею стали расходиться и остальные. Мы с Федотовной сложили всю посуду в деревянный ушат — завтра вымоем, и она отправилась спать, а я к ожидавшему меня Вите.

— Вот и я. Замерз? На душегрейку Федотовнину.

Сама я тоже была в светленьком кожушке, накинутом, как у гусара, форсисто, на одно плечо, чтоб спине и боку было тепло. Да так и обниматься удобнее, решила я легкомысленно, осмелев маленько от выпитой сливяной настойки.

Засиделись долгонько, прямо скажем, потом я с решительностью пошла проводить Витю до клуба, затем он меня провожал, мол, можно ведь еще погулять — не каждый день именины…

Мы гуляли по высвеченному звездами местечку, и тогда я высказала Вите свою мечту: сколько помню себя, с детства мечтаю побывать в Ленинграде. Объяснила, что Тошка Болотская теперь там живет, а после приезда домой будет не до того: ведь вернутся все-таки многие с войны, с работой будет трудно, жизнь ждет впереди — не сахар, как говорится, и, естественно, ни о каком Ленинграде и мечтать не придется. Сказала, что пока бесплатный билет — литерный,