Религиозное и светское. Постсекулярноcть и драматика модерна - Александр Иванович Кырлежев

иной. Там частная и групповая религиозность не преследовалась, но при этом маргинализировалась на уровне государства и общества в целом. Религия вытеснялась из публичного пространства, но как частное мировоззрение и практика не подавлялась. В этом смысл понятия «приватизация религии». Личная вера — да, добровольные ассоциации религиозных граждан — да, культурная традиция, насыщенная религиозными образами, — да, но только не актуальное присутствие религии в «здесь и сейчас» политики и общей/общественной жизни. В школах преподают религию для желающих, но доминирует так называемое научное мировоззрение.

Где же теперь — здесь и там — постсекулярное?

Оставим в стороне многообразие интерпретаций и укажем лишь на один аспект темы.

В старом секуляризированном пространстве религия — как антагонист светскости, захватившей почти все пространство публичной жизни, — была понята в ее новоевропейском смысле и отвергнута в качестве мироустрояющего начала. Религия была описана как то, чего не должно быть в общем пространстве, в самой конституции общества и государства (принцип отделения религии/церкви от государства, хотя не всегда юридического[332]). Так называемое светское общество — это в данном случае следствие светского государства, объединяющего под своей эгидой всех граждан. Иначе говоря, дескрипция религии порождала соответствующую прескрипцию. Это было так и в науке о религии, и в доминирующей политической философии, и в государственной политике.

Термин «постсекулярное» указывает на разрыв между дескрипцией и прескрипцией: это ситуация, когда «описываемое» получает свободу от «предписываемого».

Мы сегодня кроим религию не по лекалам новоевропейского режима мысли, порожденного вполне определенным контекстом, а в таком исследовательском ракурсе, который позволяет сталкиваться с религиозными феноменами и реальностями, каковы они суть в себе и в своих собственных контекстах. И мы должны согласиться с тем, что никакой «дистиллированной» религии — то есть такой, которая отделена от всего иного, — нет и быть не может. Религия всегда включена в культурную ткань и в повседневные практики людей, она диффузна[333], и это относится не только к незападным религиям, но и к христианству в Европе и в Америке, а также в России. И то же самое касается светскости, которая по-разному актуализируется в Северной и Южной Европе, во Франции и в Турции, в США и в постсоветских странах.

Пост-секулярное — это новая ситуация, когда секуляристские прескрипции относительно религии/религиозного уже не работают как самоочевидные (вспомним опять «Лаутси-кейс»). Следует отдавать себе отчет в том, что эти прескрипции — локальные или региональные по отношению ко всему обитаемому миру. Но в нашем евроцентричном мире они остаются доминирующими по крайней мере в пространстве социо-гуманитарной науки и государственной политики. При этом и не только в этой науке, а также в обыденной жизни, но и в государственной политике старые подходы уже не работают. Религия и религиозность заявляют о себе именно в самих недрах так называемого светского общества.

Это новое религиозное присутствие проявляется по-разному.

С одной стороны, есть не только практикующие православные христиане, но и «православные неверующие» (то есть бывает такая «религиозность», которая, так сказать, вдвойне «викарная»); с другой стороны, есть практикующие и не совсем «этнические мусульмане»; с третьей — очень разные индивиды и группы, находящиеся в религиозном поиске и конструирующие свои собственные «религии», заимствуя их элементы из разных традиций и религиозных инноваций. Этот список можно продолжать.

Дело не просто в том, что религиозность живет и творчески развивается в самом светском обществе, а в том, что она является значимым фактором общественной жизни — присутствует в новостях, вторгается в культурный контекст и даже в политику. Это и есть постсекулярность — в том смысле, что старая секулярность, опиравшаяся на идеологию или философию секуляризма, уходит в прошлое, утрачивая свою убедительность в публичном и индивидуальном пространствах[334].

Постсекулярность — это постсекуляризм. Под властью секуляризма (будь то западный или советский) религия — нелегитимна; точнее, должна быть вытеснена в общественное и индивидуальное «подполье» (таков был посыл не только советской власти, но и, опять же, заявителя Лаутси в «Деле о распятиях»). Но когда она вновь становится легитимной — это значит, что наступила постсекулярная эпоха. То есть, говоря в предложенных нами терминах, старая дескрипция перестает быть одновременно и актуальной прескрипцией.

Но есть и другой важный аспект, о котором уже было сказано: постсекулярное не предполагает «постсекуляризма» как нового проекта. Постсекулярное — это не готовая теория, не стандартная парадигма, не новая схема и не ключ ко всем современным проблемам. Это ситуация «пост-» потому, что новой схемы нет. Скорее, это выход за пределы старой парадигмы — в открытое пространство «неясного и нерешенного», которое обнаружилось после «ясных времен эпохи поступательной секуляризации».

Отсюда неготовность и нежелание некоторых религиоведов принимать термин «постсекулярное» и работать с ним. Им удобно оставаться в секуляристской парадигме и из нее противостоять предполагаемым попыткам возродить какую-то старую религиозную парадигму (которая в современных условиях в принципе невозможна, и потому с ней бороться просто бессмысленно). Кажется, что такие религиоведы пока еще заворожены секуляризмом любого образца.

Напротив, постсекулярный подход, ставший столь популярным в науке и в медиа, открывает новые возможности рассматривать религию, религиозность, а также светскость в разных ракурсах, свободных от старого и устаревшего секуляристского догматизма. Скажем так: идеи постсекулярности или десекуляризации не вполне укладываются в концепцию Куна о смене парадигм, но в какой-то степени они в куновскую концепцию все-таки вписываются. Во всяком случае, это отсылает к идее о «нормальной науке», которая должна со временем пережить кризис и выйти к новым горизонтам.

Послесловие

Мы обсуждали в этой книге религиозное и светское, секулярное и постсекулярное. То есть мы касались общего вопроса о месте и роли религии в прошлом и настоящем, но по отношению к светскому.

Нервом этого обсуждения, конечно, является понимание того, что такое религия/религиозное, так как любое «светское» по определению с ними соотносится и в связи с ними концептуально фиксируется.

Возникает вопрос: имеет ли смысл различать «религию» и «религиозное»?

Наверное, имеет, если мы за «религией» видим институты (в обоих смыслах — организаций и установлений), долгие традиции или оформившиеся инновации, а также соответствующие устоявшиеся практики. Тогда под «религиозным» следует понимать как идеационное/идеологическое измерение «религии», так и его преломление в ментальных установках, художественном творчестве, философском вопрошании, мировоззренческих поисках, политическом дискурсе, «бытовой» повседневности «человека и людей».

Проблема определения «религии» как раз в том и состоит, что есть «религиозное», которое настолько распределено и рассеяно, что не может