Любовь, не знающая оков. Семьи декабристов в ссылке - Ирина Николаевна Арефьева

писать к тебе, чтобы сказать, что брат твой здоров… рано или поздно письма мои дойдут до тебя. Из них увидишь ты, в какой крайности мы находимся. Скоро год, любезный мой, как мы не получаем от тебя никакого известия… Известия о твоем разделе с Владимиром подает надежду, что ты обратишь совершенно твое внимание, чтобы ускорить устройство дел, которые, конечно, должны тебя беспокоить»11.

Здесь, вероятно, говорится о разделе имений и с братом Владимиром. Однако оба брата служили, не бедствовали, но о существовании осужденного Алексея, находящегося на каторге, Марии Казимировне приходилось им периодически напоминать.

По множеству писем осужденных и их родственников, написанных в Сибирь и из Сибири, становится понятно, что некоторые родные люди старались поддержать осужденных, находящихся на каторге, и высылали им крупные суммы и посылки. Другим заключенным высылали малые суммы и нерегулярно; третьим по разным причинам никак не помогали.

Мария Казимировна написала из Сибири много писем друзьям и знакомым и была благодарна даже за небольшие знаки внимания, высказанные ей. Так, в одном из писем Семену Петровичу она рассказала о трогательном подарке, полученном совершенно неожиданно:

«Зимой один мой знакомый прислал мне лимон. Ты удивишься, когда скажу тебе, что я ему так обрадовалась, что чуть не заплакала. В минуту перенеслась я в те места, где я была счастливейшей женщиной, в кругу моего дорогого семейства. Сколько приятных воспоминаний представилось в моем воображении. Взволновалось сердце, и грусть нестерпимая овладела мною»12.

Мария Казимировна была женщиной эмоциональной, деятельной, энергичной, но даже она ощущала иногда беспредельную тоску от однообразных забот, тревог. Муж же, Алексей Петрович, по-другому переносил заключение.

«Брат твой, как ты его знаешь, кажется гораздо меня спокойнее и тихо, без ропота повинуется судьбе… Несколько дней, как он опять чувствует слабость, но все не столько, как зимою он был слаб. Опять меньше стал кушать, но здоров, и цвет лица довольно хорош. Как он худ, ты бы удивился, увидя, что можно так похудеть»13.

Чему, собственно, удивляться? В 1832 году Алексею Петровичу исполнилось 46 лет, он был пожилым, больным человеком и 5 лет уже находился на каторге в Сибири.

В сентябре 1832 года М.К. Юшневская делится новостями с Семеном Петровичем:

«Все лето, как ты по письмам моим видел, было у нас дурное… У нас очень вздорожал хлеб, и угрожают, что недостаток будет в хлебе… После получения денег от тебя, мой друг, мы половину употребили на уплату долгов в разные руки, исправили наш домик к зиме, заготовили дрова и заготовили сена»14.

Главное в письме к брату мужа – это, как видим, перечисление домашних дел и забот. Однако, как оказывается, в заключении было время и для культурной жизни:

«На днях брат твой играл в квартете на Альте… Играли Фрейшюца и Русскую Песню с вариациями… Послезавтра хочет он поиграть на фортепьянах со скрипкою. Вадковский очень хорошо и приятно играет, и он – первая скрипка, а Николай Крюков – вторая… Итак, друг мой, из письма сего ты видишь, что иногда мы очень горюем, а иногда рассеиваем наше горе, хоть на несколько часов»15.

В другом письме Мария Казимировна тоже описывает квартет, добавляя, что «альта – твой брат, а виолончелист – Свистунов». Однако она с грустью уточняет, что «несколько месяцев квартеты не играются… Вадковский не глядит на скрипку со дня потери двоюродной сестры своей, Александры Григорьевны Муравьевой, а Свистунов забросил виолончель»16.

Надо сказать, П.Н. Свистунов музыку не забросил: брат прислал ему фортепьяно, и Петр Николаевич учился играть на новом инструменте. Представляем себе: Петровский Завод, казематы – и звуки фортепьяно. Декабристы действительно были удивительными, неунывающими людьми.

Срок каторги – 20 лет – правительство периодически сокращало: в 1832 году – до 15 лет, в 1835 году – до 13 лет. Раньше покинули Петровский Завод осужденные по четвертому разряду. В 1832 году Николай I «по случаю рождения у него сына Михаила подписал указ» о сокращении срока каторги целому ряду декабристов. Однако тем, кто был осужден по первому разряду, надлежало находиться в неволе еще годы.

М.К. Юшневская написала в письме к С.П. Юшневскому о том, с каким чувством отправлялись заключенные на поселение в 1833 году:

«17 числа сего месяца проводили еще четырех: Рукевича, Мозгана, Иванова и еще одного человека Колесникова, который так плакал, прощаясь со всеми, остающимися в тюрьме, что всех растрогал. Прощаясь с нами, он рыдал на груди твоего брата, которого он почитал и уважал. Бедный молодой человек твердил поминутно: теперь начнутся мои тяжкие страдания, когда буду я один в кругу людей, не понимающих меня, без подпоры, без средств к содержанию себя».

Конечно, у тех, кто покидал тюрьму, было и чувство радости: закончился тяжелый, безрадостный этап жизни, но, к сожалению, они выходили не на волю, а отправлялись на поселение. Там надо было как-то, и причем самостоятельно, устраивать свою жизнь, ждать поддержки, помощи, даже совета было неоткуда. М.К. Юшневская на себе испытала, что «несчастья и одинаковость положения сближают». (…) «И мы тут же плачем, как сестры, провожающие своих братьев»17, – с присущей ей искренностью добавила она.

Через три года, в июне 1836 года, Мария Казимировна снова написала Семену Петровичу об отправке на поселение тех декабристов, которых сроднила каторга.

«Вчерась последний из старых наших знакомых уехал, Фердинанд Богданович Вольф. Он поручил мне от него тебе поклониться. Уехали наши Ивашевы!.. Басаргин поехал с ними и кажется, с ними же поселен. Он тебе много кланяется, равно и наш добрый Василий Петрович (Ивашев)! Машинька их здорова и дорогой не скучает. Дай Бог им здоровье и счастье… Грустно, мой друг, было проститься с ними. Не шутка быть знакомым 18 лет. Жили вместе и в счастии, и в несчастии страдали вместе… Марья Николаевна Волконская еще с нами и, может быть, уедет не ранее зимы. Потом останется нас только три, и нас уже не будет никто провожать, ибо мы последние уедем все вместе. Бог знает, доживем ли мы еще до нашего поселения: три года осталось еще»18.

С годами жизнь в Петровском Заводе как-то устоялась. Продукты к зиме и дрова привыкли запасать заранее, но к сильнейшим морозам, когда застывала ртуть в градуснике, привыкнуть было невозможно. Мария Казимировна сообщала в письмах, что на улицу в такие дни выходить было нельзя: ледяной воздух задерживал дыханье, обжигал горло, поэтому сидели в своих маленьких домишках и ждали весны.

Только в 1839 году Алексей Петрович Юшневский с женой отбыли на поселение в деревню Куду, затем перебрались в деревню Жилкино, недалеко от Иркутска, в итоге «осели» в Малой