Орловы. На службе Отечеству - Сергей Герасимович Митин

он отпугнул от франкмасонства тех, кто держался за свою репутацию благонадёжного подданного. С другой стороны, через три года тайные общества решились-таки на декабрьский бунт. Хотя это был бунт и не «чисто масонский». Однако и серьёзного дальнейшего распространения по стране, кроме Сенатской площади и отдельных воинских подразделений, в основном в южных губерниях, он не получил.

Тем временем «дни Александровы» закончились, на престол вступил Николай I. С этого момента положение Фотия сильно меняется: он уже не может даже делать вид, что является «наставником» императора, поскольку темы, волнующие архимандрита, новому государю безразличны. Победа над заговорщиками 14 декабря вкупе с рескриптом предшественника о тайных обществах даёт Николаю Павловичу уверенность (или надёжную иллюзию) безопасности трона на ближайшее время. Нет ему нужды и каяться в отступлениях от ортодоксальной веры – в отличие от старшего брата, он не грешил прежде прогрессивистскими стремлениями. Поэтому Фотию разрешено писать лично императору, коли так уж хочется, но из среды близких к престолу лиц он исключён.

Теперь Фотий – просто один из монастырских настоятелей, пусть и в одной из важнейших обителей России.

Глава XXXII. В которой «орлица» становится строительницей, но общество по-разному оценивает происходящее

Должно быть, это заставляет разочарованного архимандрита нервничать. Даже священнослужители отмечают в поведении дезориентированного настоятеля некие странности, плохо сообразующиеся с его саном. Новгородский митрополит Серафим даже считает, что «не сносить ему головы своей, ежели нрава своего не переменит». И это говорит тот самый Серафим, который в 1823 году восхищался Фотием: «Он редкий человек. (…). Рассудок имеет здравый, память твердую, премного читал св. Отцов и крепко их держится, имеет дар слова отличный».

Анна Алексеевна теперь помочь своему духовнику ничем не может.

Судя по всему, Анне, так комфортно чувствовавшей себя в правление Александра I, и самой трудно мысленно расстаться с «днями Александровыми». Она явно среди тех, кто поверил в то, что Александр Павлович не умер в Таганроге, а удалился от мира под именем сибирского старца Фёдора Кузьмича. Тем более что в последние годы правления император пребывал в мрачном настроении (и советы Фотия, кажется, действовали на него удручающее, только усиливая депрессию). Императору было от чего искать убежища в религии. Об отношении Орловой-Чесменской к легендарному «бегству» государя «в старцы» можно судить по истории с Верой Молчальницей.

Начиная с года смерти Александра I в обществе ходили слухи, будто бы не только он решительно переменил и имя, и судьбу, но и супруга его, императрица Елизавета Алексеевна, решила последовать его примеру и отправилась бродить инкогнито по миру. Для некоторых лишним доказательством истинности этой легенды становится то, что Анна Алексеевна, обнаружив в Коломовском доме умалишённых Новгорода некую таинственной судьбы женщину по имени Вера, то ли немую, то ли давшую обет молчания, вдруг начинает опекать её и селит в Сырковом монастыре под Новгородом. В указе Новгородской духовной консистории 1841 года указано, что в обитель Вера Молчальница помещается «на содержание за счёт графини Анны Орловой». Графиня же и келейницу к новой насельнице приставляет, причём выбирает из своих дворовых людей – глухонемую, чтобы та не могла услышать, если Вера в бреду или по забывчивости скажет что-то о себе. «Это графине про Веру из Петербурга дали знать, потому как Молчальница – не из простых, а из этих», – перешёптываются новгородские обыватели, многозначительно тыча пальцами вверх.

К этому времени и сама Орлова-Чесменская живёт уже в Новгороде, куда переселилась, чтобы быть ближе к Фотию.

В 1828 году она покупает у помещика В. Семевского за 75 000 рублей небольшую усадьбу прямо у стен Юрьева монастыря и строит дом на том месте, где, по преданию, некогда стоял древний монастырь Святого Пантелеймона. Имение площадью около 150 десятин она назвала «Мирным уединением», и в письмах, отправленные из Новгорода, так и помечала: «Уединение». Фамильная страсть к благоустройству не обошла стороной и «орлицу»: были перепланированы и дом, и усадебный парк с липовыми и дубовыми аллеями, разбит фруктовый сад.

Но куда большие средства Анна тратит на благоустройство обители. В своих записках она объяснит: «По кончине родителя моего наложила я на себя обет пред Господом Богом сделать в память и во спасение душ преставившихся родителей моих и рода моего значительное какое-либо богоугодное заведение. По долговременном и зрелом обозрении обета моего, Господь открыл мне случай исполнить оный над святою обителью – Новгородским первоклассным Юрьевым общежительным монастырем».

Допустим, назначение в Свято-Юрьев монастырь было для её духовного отца воистину повышением.

Эта обитель многое значила для русского православия. По мнению историка В. Н. Татищева, она была основана ещё в 1030 году и является, таким образом, древнейшей. В сознании верующих монастырь некоторым образом соперничал с Киево-Печерской лаврой Киева. Правда, последняя дала миру несравненно больше святых. Зато Юрьев монастырь не был, в отличие от Киево-Печерской обители, разрушен татаро-монголами, и здесь, у истока Волхова, история русского монашества никогда не прерывалась.

Известия о чудесах, творившихся здесь, накапливались в народной памяти куда обильнее, чем материальные сокровища за монастырскими стенами. С Юрьевым монастырём связан сюжет о посещении новгородским архиепископом XII века святителем Иоанном. После того, как он рассказал священникам о том, что силой веры заставил однажды беса служить себе и, оборотившись вороным конём, по небу доставил владыку в Иерусалим и обратно, бес якобы рассердился из-за открытия этой тайны и стал внушать новгородцам, будто Иоанн постоянно грешит. Горожане решили его изгнать из Новгорода: посадили на плот и пустили плот по волнам реки. Плот, как гласит легенда, понесло, однако, против течения – к истоку Волхова. Тогда новгородцы поняли, что «свыше» им даётся знак несогласия с их поступком и что Иоанн невинен, и пошли с крестами и образами по берегу за архиепископом, крича ему: «Возвратись, честный отче!» А от волховского истока, от Юрьева монастыря, навстречу плоту двинулся другой крестный ход, поскольку некий юродивый прибежал к архимандриту со словами: «Скорей ступай встречать святителя». Вблизи монастыря плот пристал к берегу, Иоанн всех простил и вместе с новгородцами направился в монастырь, где совершил молебствие. Пристыженные новгородцы же решили на месте, где плот ткнулся в берег, поставить каменный крест на память грядущим поколениям…

Царь Иван Грозный брал из Юрьева к себе образ Благовещения Святой Богородицы, чтобы перед ним молиться; при Фёдоре Алексеевиче издавались указы, освобождающие монастырских крестьян от сторонних поборов… Словом, монастырь всё время был на виду у власти.

Однако «первоклассная» обитель к XIX веку представляла из себя картину почти шокирующую. Во всяком случае, в своей автобиографии архимандрит описывал её