Орловы. На службе Отечеству - Сергей Герасимович Митин

Таких историй, которые могли бы стать для Фотия, так сказать, пропуском в сонм святых, рассказывалось немало и самим архимандритом, и монахами, и новгородскими обывателями. Однако, вопреки давнему утверждению Серафима, многие считали Фотия (в миру Пётр Никитич Спасский) именно ханжой.

Нельзя сказать, что к этому не было предпосылок. Между прочим, в запасниках Новгородского музея-заповедника хранятся вериги Фотия. Как известно, вериги аскетов – это цепи и другие металлические тяжести, подчас в десятки килограммов весом, которые носили под одеждой для усмирения плоти. Но «вериги Фотия» – это скорее «цепочка» – позолоченная, тонкой работы. Их существование плохо согласуется с легендой, по которой с умершего архимандрита затруднились снять его вериги, ибо они «вросли в тело».

Не всем лицам даже духовного звания понравилась история с проектом императорского указа, составленным при Александре I и приписываемым Фотию – указа о скромности, смиренности одеяний не только священнослужителей, но и их домочадцев.

Александр, впрочем, умер, указ так и не подписав. Но ригоризм в отношении «формы одежды» Фотию попомнили, когда сам он 24 мая 1835 года эту форму нарушил, встретив Николая I в Юрьевом монастыре, облачённый в фиолетовую бархатную рясу вместо строгой чёрной. За что был вызван в столицу, в Невский монастырь, к митрополиту Серафиму, «для научения обрядам», где его заставили даже дать расписку в том, что он обязуется впредь «никогда не употреблять цветных ряс».

При этом о собственной придирчивости Фотия к чисто внешней стороне обряда современники говорили много.

Иногда требовательность архимандрита приводила к почти анекдотическим результатам, противоположным тому, чего он хотел добиться. Одно время в моду вошли большие дамские «рогатые» чепчики. Покрой их крайне смущал нашего «Савонаролу» в ходе богослужения: известно ведь, чьим непременным аксессуаром являются рога… Увидев в полумраке храма в очередной раз силуэты «рогатых» прихожанок, Фотий выходил из себя, срывал чепчики с посетительниц монастыря, топтал их ногами и кричал Орловой: «Анна, принеси даме вместо чепца платок!» Графиня выносила опростоволошенной даме дорогую шаль, а то и щедро дарила ей (точнее, какому-нибудь её родственнику мужеска пола) хорошую лошадь взамен утраченного. Мало того, что подарок из Свято-Юрьева монастыря был чем-то вроде сувенира – сродни «магнитикам», которые привозят из странствий наши современники, но такой «магнитик» имел вдобавок серьёзную цену. Увы, насаждению благонравия это нисколько не способствовало. Наоборот: «Многие барыни ездили нарочно к Фотию в чепцах, чтобы тот их сорвал», – читаем у художника Ф. Г. Солнцева, посещавшего монастырь и его настоятеля.

Между прочим, при встрече императора допустил Фотий и другую дерзость: протянул самодержцу руку для целования. Николай, обернувшись к сопровождавшему его графу Бенкендорфу, только и скажет по-французски:

«Подтвердите, что я умею владеть собой», – руку безропотно поцелует и отправится осматривать монастырь.

За эту непочтительность в столице Фотия оштрафуют на немалую сумму в 30 000 рублей (которые, судя по всему, внесла в казну Орлова же). Однако «воспитательная мера» никак на него не подействует. Такое ощущение, что речь идёт не просто о личном высокомерии, а о глубокой убеждённости сына бедного дьячка в том, что сан поднимает священника даже и над царём. Этакая компенсация обиды на правящую династию за то, что Пётр I лишил русскую церковь патриаршества.

Кому-нибудь это, возможно, зачлось бы за смелое противостояние с властью, за какое можно «не сносить головы», но общество, отказывавшееся верить в аскетизм архимандрита, не верило ему и в остальном.

Считается, что Пушкин посвятил ему лично эпиграмму, в которой называл Фотия «полу-фанатик, полу-плут». В битвах идей не свистят пули, но и в них не обходится без ран и контузий. В войне Фотия с либерализмом и просвещением сам он оставался в некотором роде защищён своим саном, который для единомышленников архимандрита служил чем-то вроде непробиваемых рыцарских лат. Зато словесные пули ранили графиню, оказавшуюся «на линии огня», пребывая рядом с неуязвимым архимандритом. На неё пала тень общественного представления о ханжестве неистового обличителя.

Отсюда и «пятнушко» на «белом платье» (помните предупреждение дяди Владимира Григорьевича?) Анны Алексеевны – сплетня о её отнюдь не платонических взаимоотношениях с Фотием. Отсюда и эпиграммы на эту пару, передававшиеся из уст в уста. Две из них (в том числе такая – «Благочестивая жена Душою Богу предана, А грешной плотию – Архимандриту Фотию») – приписываются Пушкину.

Право слово, нам не было бы дела до личных отношений людей далёкого прошлого и до «злых языков» того времени, но одно несомненно: насколько беспредельным было стремление Анны к благотворительности, настолько же всеобъемлющим было влияние Фотия на неё. Только так можно объяснить тот факт, что ему удалось внушить графине мысль о глубокой греховности её любимого отца (да и тех братьев его, которые были ближайшими сподвижниками «атамана Алехана»). А этим, в свою очередь, объясняется перенос их останков в стены Свято-Юрьева монастыря, на паперть Георгиевского собора. Пока был жив последний из её дядьёв, Владимир Григорьевич, он всячески сопротивлялся этому. Но в Юрьеве графиня, жившая буквально в виду монастырских стен, могла ежедневно замаливать грехи папеньки. Ради этого «орлица» и потревожила прах Орловых зимой 1831 года.

Считали ли сами братья Орловы какие-либо из своих деяний грешными, мы не только не узнаем, но и не догадаемся. Герои XVIII века – они совсем иные, нежели мы с вами.

В 1838 году архимандрит Фотий скончался. Друзья его сразу же вспомнили одну примету, сопровождавшую вселение новоназначенного архимандрита в Свято-Юрьев монастырь. Тогда, в сентябре 1822-го, при выходе из кареты с ноги Фотия соскользнул сапог, и на землю обители ему пришлось вступить босой ногою. Фотий воспринял это как знамение: здесь ему когда-то суждено и умереть.

С местом кончины он угадал. Но оказалось также, что он предчувствовал и точный час своей кончины. Во всяком случае, историограф монастыря рассказывает так: «Во время его предсмертной болезни графиня Орлова и генеральша Веригина не отлучались от него ни на минуту. Как-то, очнувшись от полузабытья, он спросил, что им здесь нужно. «Мы хотим дождаться вашего последнего часа». «Не дождаться вам его, – ответил умирающий и, помолчав, добавил: – Я умру тогда, когда в колокол медь впустят». Он говорил о колоколе «Николай Чудотворец» весом в 134 пуда, пятом колоколе местной колокольни, который как раз при монастыре отливали в то время.

Медь монахи влили в расплав в полночь, и в тот же миг самый большой колокол монастыря зазвонил по архимандриту…

Через десять лет умрёт и Анна Алексеевна. Умрёт в день тезоименитства своего отца Алексея Орлова, скоропостижно: собиралась в Петербург, побывала на паперти Георгиевского собора, где он похоронен, навестила пещеру с гробом своего духовного