Орловы. На службе Отечеству - Сергей Герасимович Митин

так: «Сколько веселили древность и высокость монастыря Юрьева, столько бедность и совершенная обветшалость по всем частям внутри и снаружи монастыря тяготила. Всюду были крыши гнилые, стены падающие (…). Везде было то разбито, то непокрыто, то разбросано и неубрано; лес дикий, осина росла по монастырю (…) Почти никто ни под каким видом не хотел прийти в Юрьев монастырь в число братии на жительство». О состоянии обители на 1822 год говорилось, в частности, что даже «подсвечники были в нём деревянные, самые простые и скудные». Запустение связано было не только с тем, что до Фотия здесь за одно только десятилетие сменилось семь настоятелей, причём пятеро из них ни разу в Юрьеве не были, а двое были лишь по разу, но и с ощутимой нехваткой средств: жертвователей, соответственно, некому было и привлекать.

А в 1823 году обитель ещё и постигло несчастье: пожар охватил её прямо во время Божественной литургии. Фотий действовал, говорят, на редкость хладнокровно, лично перенося Святые Дары из горящего храма.

Пожар станет отправной точкой для масштабного преображения монастыря.

Между прочим, рассказывали, будто новгородский епископ Сильвестр даже позлорадствовал над бедою настоятеля, назначенного по столичной протекции. Выйдя на волховский мост, откуда лучше было видно пожарище, епископ смеялся: «Фотий – чудотворец, пусть же теперь сделает чудо и угасит пожар!» А кое-кто даже обвинял Фотия в том, что он сам-де поджёг монастырь, подобно римскому Нерону. А три года спустя архиепископ Псковский Евгений напишет: «Откуда берёт такие чудеса отец Фотий?» – имея в виду прочитанное им описание богато украшенной иконы. «Описанное Вами украшение образа должно стоить очень много, а новгородцы не так богаты, как их предки». Да, новгородцы – не так богаты, но есть ведь и графиня Орлова-Чесменская…

Уже сразу после пожара она прислала в обитель обоз со строительными материалами на 40 тысяч рублей, заставив архимандрита прослезиться: «Что огнем сжигается обитель и церковь – я достоин сего наказания, а что сугубо изливается благости источник на меня, сего недостоин есмь окаянный».

На месте сгоревшего храма был возведён новый – в честь Нерукотворенного Образа Спасителя – который народ стал называть Спасо-Орловским, а также храм в честь иконы Божией Матери «Неопалимая Купина» и храм в честь Воздвижения Честного и Животворящего Креста Господня (в последнем по обету графини богомольцам раздавались медные и серебряные крестики). Отремонтировали древний Георгиевский собор, пришедший в ветхость. В 1825–1827 годах возведён Орловский братский корпус, в 1824–1830 – Восточная ограда, в 1829–1833 – Западная ограда, в 1828–1832 построено шоссе от монастыря до Новгорода, в 1828–1831 – Полуденный корпус обители, в 1824–1833 – улучшен Северный корпус. На средства Анны Алексеевны для монастыря были отлиты несколько колоколов.

Пример графини вдохновлял и правящую династию, тоже не скупившуюся на дары монастырю. В Спасо-Орловском соборе над царскими вратами был прикреплён подаренный Александром I двуглавый орёл с перламутровым образом Успения Божией Матери. В соборе Крестовоздвиженском царские врата венчал перламутровый крест – тоже дар Александра, посланный немедленно после беды 1823 года со словами, предназначенными архимандриту: «Скажи ему от меня, что хотя во сне он видел, что я к нему не так ласков, но наяву не таков и посылаю к нему крест в знак оного». В ризнице хранилась бриллиантовая с изумрудами панагия Фотия…

Только до 1832 года графиня израсходовала на Юрьев монастырь более 700 тыс. рублей («сверх же книг израсходовано несравненно», – указывалось в «Историческом описании Юрьева монастыря»).

Деньги, однако, – это ещё не стены и не крыши. Средства графини требовалось «освоить» – употребить в дело быстро, и с конечным качеством работ. Это было уже делом настоятеля монастыря. Очевидец писал: «Фотий любил ходить по постройкам, взбираться на подмостки, не леса. [Работники], бывало, как завидят Фотия, так и заходят, что муравьи; это его тешило, и он тут же награждал их из своего денежного мешка. Дело шло шибко: пёстрая толпа рабочего люда копошилась на большом пространстве. Для носки материалов – кирпича, песку, извести и проч. было нанято множество женщин из соседних деревень. Рабочие кормились с монастырского стола и жили тут же».

По обширному перечню строительных объектов, возведённых в эти годы, можно понять, что описание это было верно не для одного какого-то краткого сезона работ: обширная стройка сделалась привычным, обыденным явлением для обители. Так что Фотий, взявший на себя функции не только заказчика, но и прораба, был постоянно занят этим процессом.

В монастыре графиня была совсем «своя», хотя это и мужская обитель. Когда Николай I посетит Юрьев монастырь, его свита будет изумлена тем, что вместе с архимандритом перед ними предстанет и Анна Алексеевна. «Присутствие женщины в мужском монастыре могло бы казаться соблазнительным, если бы репутация графини не ставила её превыше всякого подозрения. Она сопровождала Государя в больницу и по всем церквам, как бы сама официально принадлежа к этому монастырю», – попытается объяснить случившееся сопровождавший императора командующий Главной Его Императорского Величества квартирой А. Х. Бенкендорф.

Объяснения, однако, не помогут унять «злые языки». Дело в том, что общество давно, ещё со времени борьбы Фотия с обер-прокурором Синода, разделилось на тех, кто восхищался архимандритом, и тех, кто его откровенно ненавидел. «Все его хулили, называли иезуитом, тонким пронырой», – писал соученик Пушкина по лицею барон М. Корф.

«Он (…) умерщвляет тело свое самым жестоким постом и бдением; бескорыстен, не человекоугодлив, но отнюдь не ханжа и не лицемер», – так ещё в 1823 году митрополит Серафим рекомендовал Фотия. Апологеты Фотия утверждали, что на время любого поста настоятель затворялся в келье, которая «сообщалась узкою лестницею с гробовой пещерою, ибо туда наипаче любил он спускаться для размышления о вечности, в виду своего гроба», а дверь в его келью заваливалась камнем. Келья, кстати, и сама была более похожа на гроб: «три шага длины и один ширины, с тесным седалищем в одном конце и углублением в другом для иконы». И что в долгий Великий Пост позволял себе не более семи обеденных трапез, да и то из одного крупяного супа. Что кофе не терпел, а пил лишь настой липового цвета с мёдом. Что любимым кушаньем называл хлеб с хреном, разбавленным водою.

Словом, «посреди величия отреставрированного монастыря вёл жизнь отшельника, год от года становясь всё строже к себе и суровее…»

Считалось, что и это придаёт ему особую силу: Фотий-де способен изгонять бесов и даже… повелевать нечистыми духами. Он сам писал архиепископу Херсонскому Иннокентию, как повелел-де одному из духов вооружить безграмотную крестьянскую девицу знанием еврейского языка, что якобы заставило некоего иудея, с Фотием «препиравшегося», поразившись