Кровь зимы - Екатерина Насута

Длилось.

Здесь, внизу, время не имело значения. Но в какой-то момент Кая поняла, что всё, что больше сейчас она не сделает ничего. Нет, там дальше, глубже под корой были неправильные узлы, но туда Кая не дотягивалась.

Пока не дотягивалась.

Она убрала руки.

А потом открыла глаза и, запрокинув голову, посмотрела ввысь, куда уходили уже не тонкие нити, а спираль, сплетенная из них, созданных Каей. Вокруг спирали кружилось облако золотых искр, и гончая, подпрыгнув, поймала одну и тотчас, оглушительно чихнув, затрясла башкой.

Кажется, искра была не слишком вкусной.

— Нам пора, — сказала Кая, когда зверь успокоился.

Подъем.

Снова лестница. Стена. И символы. Ступеньки, которых как-то слишком много, и Кая, устав идти, замирает, глядя в бездну. Глаз улавливает переливы золотых искр, но в какой-то момент и они исчезают. И появляется страх пропустить дверь.

Пройти мимо по этой бесконечной витой лестнице.

Но нет.

Дверь выделяется узором зеленоватых рун. И кажется, горят они куда ярче чем прежде. И вообще, Кая что-то не помнила, чтобы они горели прежде.

Главное, открывается дверь сразу.

И гончая ныряет в коридор, чтобы в нем раствориться в мире яви. Правда, теперь Кая ощущает ее присутствие и весьма ясно. А вот о людях предупреждает уже сама гончая. Впрочем, сейчас ее голос звучит тихо, будто она опасается ненароком спугнуть эту бледную, похожую на снежную тень, женщину.

— У тебя получилось, — сказала Белава. — Значит, ты и вправду его ублюдок.

— И вам доброго дня, — Кая впервые получила возможность рассмотреть ту, что считалась хозяйкой в этом доме.

И здесь в пустом коридоре Белава выглядела неуловимо иначе.

Нет, так же бледна. Лицо узкое, треугольное какое-то с выцветшими глазами и волосами, в которых блестели нити седины. Белая кожа, белые брови.

И белые ногти, что мнут, перебирают складки на широких рукавах платья. Само платье кажется слишком большим, будто шили его на другую женщину, а потом отдали Белаве, но подгонять не стали. Вот и обвисают плечи, и морщатся рукава, и пояс норовит соскользнуть.

— Поздравляю. Впрочем, теперь тебя точно не выпустят… — рука Белавы метнулась к стене, но так и не решилась коснуться. — Запрут здесь, как заперли меня, и будут тянуть, тянуть жизнь по капле…

Рука спряталась в рукаве.

В здешних платьях рукава смешные. Одни узкие, а другие — широкие. И какой в этом смысл, Кая не понимала совершенно. Разве что вот так, прятать.

.- И ты тоже пугаешь, — сказала она Белаве, с интересом разглядывая наряд. И меховую оторочку по краю широкого рукава, и вышивку, и камушки в ней. Дорого. Но все одно будто с чужого плеча. — Надоело, что все меня пугают. Лучше расскажи.

— Что рассказать? К слову, ты весьма угодила старой гадюке. Она отправила меня сюда. Ждать. Сама этого места не любит… но по-моему, она надеялась, что ты останешься внизу.

— Я не осталась внизу.

— Я вижу, — Белава склонила голову. Белая вдовья повязка на её голове была украшена вышитыми змеями. — Ты сильная. Я никогда не была сильной. Но тебя сломают. Сильные ломаются. Рано или поздно.

— А слабые?

— Слабые с детства учатся приспосабливаться.

— И ты приспособилась?

А улыбка у нее отдает безумием. Кая видела такие. Точнее людей, которые так улыбались, выбираясь на свет из темного подвала старого Хета. Только помимо улыбки у тех людей были полуоткрытые рты и пустые глаза. И при всем том они казались счастливыми.

Те, у кого было золото, чтобы купить себе немного счастья.

— Приспособилась, — ответила Белава, склонив голову к плечу. И рука её поднялась, пальцы коснулись тонкой шеи, на которой вздулась некрасивая кровяная жила. Будто червь, забравшийся под кожу. — Что мне ещё оставалось? Мои родители обезумели от радости, когда к ним пришла княгиня Скопина. Как же… войти в такой род… великая честь! И отличная возможность. Почему-то они думали, что войдут все. Отец сразу сказал, что я рожу сына, а он станет полноправным князем. И я буду при нем. А они, само собой, при мне. И сам отец. И матушка… впрочем, она молчала. В доме моего отца женщины не имели голоса. И мои братья. И дядья… род у нас большой. Плодовитый весьма. На то, полагаю, и был расчет. Жрицы назвали мое имя в числе прочих, кого сочли подходящими. И Скопина устроила смотрины. Знаешь… это оскорбительно, когда тебя раздевают, а потом две жрицы ощупывают и осматривают, заглядывают в рот и не только в рот. Одна из тех, кого в тот вечер привели в храмовую баню, разрыдалась. Вторая упала в обморок. Третья решила, что она сможет отбиться… ее отдали храму. Хотя нет. Не только её. Их всех отдали храму, потому как таков был договор. Старая гадюка оплатила все. И те, кто лишился своих дочерей, получили от неё весьма щедрые дары… не знаю про девушек, но их семьи не посчитали себя обиженными.

От Белавы пахло пылью.

Такой вот печальный аромат забвения и пустоты. И еще — цветами.

— Что с ними стало? С другими? В Храме?

— Откуда мне знать? — Белава пожала плечами. — У Храма свои секреты. Когда тебе