Юрий Шевченко - Александр Юльевич Бондаренко

работа такая – человек всё время уезжает. У меня такого не было, как у Кати, когда она маленькая была, что я отца не вижу годами. Я его видела довольно часто и не чувствовала его отсутствия в своей жизни, так скажем. Ну и, конечно, ждала подарков каждый раз – эгоистично. Думала: «О, папа поехал, что-нибудь интересное привезёт!» И он всегда радовал меня какой-нибудь ерундой: куклу привёз, одёжку обязательно куклам привезёт, – как-то понимал, что нужно маленькой девочке, чтобы она обрадовалась. Не формально подходил к покупкам, к подаркам.

Он приезжает – и всё на подъёме, мама радостная, как в праздник. И так получалось несколько праздников в году. Очень хороших!

То, что я стала архитектором – это родители, не только папа, но папа с мамой такой же командой всегда выступали: они рассказывали, что лучшего учебного заведения на свете не существует, это как аксиома такая была, и, типа, если у тебя голова на плечах, то ты пойдёшь, конечно, только в МАРХИ. Ну, если у тебя мозгов не хватает – можно подумать о каких-то других вариантах. Был вариант Института военных переводчиков. Он возник, когда я начала на тройки учиться по математике, это был где-то класс пятый, у папы опустились совершенно руки: всё, его дочка почему-то мозгами не вышла! Помню, родители даже засели на кухне, у них был там свой совет, типа: «Что нам делать с нашей младшей дочкой, такой бестолковой?» – и они сидели и размышляли. Немецкая школа у меня была – пусть немецкий учит, потом пойдёт в ВИИЯ[88]… А я всё пыталась узнать, чего это за военные переводчики? Чего они делали? Почему они военные?

Но у меня это было просто возрастное, я потом доросла и сообразила, что такое математика, и всё пошло нормально…

Мало того, что папа был заботливым родителем, он был ещё и весёлым родителем. У него всё на позитиве было. Он не угнетал как-то, не подавлял – наоборот, он всегда мог, если какая-то сложность, так повернуть её, объяснить, что в этой сложности есть свой интерес. Но, правда, было время, когда он на меня ругался – опять же, из-за математики. Он решил взять ситуацию в свои руки, потому как понял, что мама не справляется – и как-то раз попытался сделать со мной домашнее задание. Ой, вообще! Искры летали по комнате! Он совершенно вышел из себя, потому что я никак не могла понять, что он от меня хочет – ну, вот, тогда, собственно, и пошла речь о военных переводчиках…

Если же говорить о его личной жизни, то больше всего он любил рыбалку. Если «стандартный» отдых, то на даче. Он не любил никуда ездить, но приходилось – ради нас, потому как путёвку давали ему. Он тогда делал одолжение и ехал в какой-нибудь санаторий, на какую-нибудь дачу от работы. Ради нас! Но для него это, скажем так, было вторым по уровню удовольствием, а самым большим была наша дача, и там – на рыбалку. Вот это было его самое любимое! Уйдёт ни свет ни заря, часа в 4, в 5, когда ещё только-только начинает светать, со своими крючками, удочками, чемоданчиком для рыбака. И ловил довольно много даже в нашем несчастном пруду – потом сам чистил, сам готовил.

Вторая его любовь невероятная – по грибы ходить. Такой неприхотливый отдых! Набирал целые корзины белых. Сам же потом он их мыл, чистил и жарил. Он очень любил добытчиком побыть, немножко первобытного плана – своими руками притащить какую-нибудь еду и самому же её приготовить. Потом с большой гордостью говорил: «Вот, это я поймал – ешьте!» Или: «Это я собрал!»

Даже меня он с собой возил на рыбалку, когда я маленькая была, лет 7 или 8. Мы тогда снимали дачу на севере, в деревне Аксаково. Там прекрасные пруды, река, папа там, естественно, рыбачил… Он так про неё рассказывал, про эту рыбалку, как будто это величайшее событие! И мне захотелось! Встали в середине ночи – он меня заранее приготовил, что надо будет рано вставать, – я, конечно же, готовая, раз папа сказал. Проснулась довольно легко – ребёнок же. И пошли мы с ним… Он мне на крючки насаживал червей, мне самой это было немножко страшновато, поэтому папа делал это за меня, закидывали, поймали плотвичек… В принципе, мне понравилось. Я даже немножечко поняла, почему ему это нравится: река абсолютно гладкая, солнце только-только встаёт, и небо предрассветное, такое бледно-жёлтое… И туман над рекой поднимается… Тихо-тихо! И комаров уже совсем нет никаких. Так хорошо, прямо здорово! Только лёгкий плеск от вёсел, от лодочки – мы на лодке тогда поплыли, на резиновой. Действительно, здорово! Ну и папка придал ещё таинственности: «Сейчас, закинем удочку…» И я даже не напрягалась, что долго ждать, пока начнёт клевать. Интересно было – папка даже из рыбалки умел сделать интересное приключение! Я до сих пор вспоминаю, как это было здорово!

Ещё папа был из тех мужчин, которые любят готовить. И он считал, что главное блюдо к столу должен приготовить мужчина. Такой кавказский или украинский подход – я не знаю!

Папа гордился этим. У него самое коронное блюдо, если на праздник, то это было запечь баранью ногу. Он даже сам делал какое-то тесто, им обёртывал эту большую ногу, запекал, – вкуснятина была просто невероятная! Он видел, что всем нравится, это его вдохновляло, и это было его… По-моему, отчасти из-за этого он с удовольствием собирал гостей – чтобы угостить вкуснятиной. А повседневное – это борщ. Он очень любил варить борщи, причём он делал супер-классный борщ, вкусный, такой наваристый и острый.

И я помню эту картину… В детстве для меня это было чрезмерно остро, поэтому я только смотрела, как они все трое едят, и у них пот просто градом! А глаза горят – такая вкуснятина!

Папа из любой ерунды умел сделать какое-то шоу, приключение. Ведь это же надо так борщ есть, как будто бы это спектакль какой-то невероятный!

Вот такой он во всём был! Заразительный.

Ну а потом, когда я подросла, я и сама, конечно, присоединялась к поеданиям борща.

Ещё папа любил охоту – но любил её, когда был молодой. При мне он уже этим не занимался, хотя ружьё у него, вроде, было, но при мне он только на какие-то мощные рыбалки ездил. Под Рязань – с коллегами, кстати! Они на папиной машине все ехали, с какими-то палатками, и неделю там