Юрий Шевченко - Александр Юльевич Бондаренко

А с этой рыбой папка чего только не делал! Он её и вялил, и сушил. Он всё умел делать, наверное потому, что мама у него была ихтиолог. Она работала в Рыбнадзоре, прекрасно умела готовить рыбу самыми разными способами, и, видимо, папа у неё это подсмотрел, потому что он тоже всё умел. Умел засаливать. Мог купить лосося и настолько вкусно его засолить – вкуснее я вообще никогда не ела! Он его как-то солит, в полотенце заворачивает, три дня ждёшь – и получается что-то невообразимое! Икру сам засаливал… И всё это он как-то запросто делал.

Сейчас, после его ухода, оно выпало из нашей жизни, а раньше всё казалось само собой разумеющимся. Всё, вроде, нормально – а оказывается, нет. Далеко не каждый знает, как это делать. И умеет это, и любит… А для папы это было в удовольствие. Такой вот он был. Хозяйственный!

Если же говорить о других папиных увлечениях… Например, как он относился к литературе? Сложно сказать! Последнее время, я помню, что у него книжки были только профессиональные. Про Службу, про сотрудников – он не пропускал ни одной книги, которые выходили на эти темы. Либо ему дарили, либо он сам приобретал. У нас дома, по-моему, есть вся коллекция книг на эти темы. Всё, что только выходило про разведку, у него есть. Он всё это читал – прямо всё, всегда и, насколько я знаю, любил потом обсуждать прочитанное с коллегами. А так, опять же, в период своего расцвета карьерного – я-то его застала уже на излёте, – он настолько много всего перечитал, с одной стороны – для работы, с другой, видимо, интересно было, свежая голова была, очень хорошая память, и он многое просто запомнил. И такое чувство было, что он пресытился этим, и не хотелось ему ничего больше читать, какой-то художественной литературы…

Когда мы с ним говорили – я учусь в школе и спрашиваю его про какое-то программное произведение – он всё знал. Буквально дословно! Он мог сразу рассказать, какие там герои – прямо по именам назвать, какая там фабула, в чём заключается вся суть этого произведения. Каким-то образом он всё это помнил. Но при мне – я не видела, чтобы он читал художественную литературу. Видимо, он в голове её держал. Ему не надо было заново её перечитывать. Он просто вспоминал – и всё.

Кино, театр – нет, не любил он этого. Тоже, как понимаю, в своё время насмотрелся. Дома смотрел телевизор, но так, чтобы выход в кино – нет!

Также и его отношение к спорту… Мама упрекала его, что он ничего не делает, и он такой весь из себя неспортивный, а он отвечал: «Как ты такое мне можешь говорить? Я могу одной левой уложить на пол!» Он всегда говорил, что он супер-борец или чего-то там, что они изучали в 101-й школе какое-то единоборство, и мне кажется, он так и думал, что с ним это так и осталось, на всю жизнь – то, чему он научился в молодости, что это не забудется…

Так что на моей памяти он был не очень спортивный, хотя до конца жизни оставался подтянутым, стройным, энергичным. Зато он был страшный болельщик! Он был болельщик «Динамо», причём вместе с мамой. Мама, видимо, за компанию… Ещё когда я маленькая была и был Советский Союз, они мне рассказали, что «мы – болельщики клуба “Динамо”». Мне было лет 7 или 8, и вот тогда я впервые узнала, что есть какие-то клубы и что за них можно болеть.

Когда было какое-то крупное спортивное соревнование, папка просто не отлипал от телевизора, ему надо было всё смотреть. Особенно – футбол. Он очень любил футбол, не пропускал никогда. Хоккей – меньше, хотя и его всё равно смотрел.

Мы уже говорили о том, что он прекрасно играл в шахматы. Он также играл в биллиард – всегда! Если он куда-нибудь едет с нами, по обязанности, в какой-нибудь дом отдыха, например, он там сразу выясняет, где тут биллиардный стол – и идёт туда.

Я помню один момент, когда он решил научить меня играть в биллиард – поставил перед собой такую цель. И тренировал меня, мой глазомер, учил, как бить, куда бить… Когда тебе говорят, куда бить и как бить, то оно всё получается. Но потом я ничего не запомнила! В отличие от папы, у меня с памятью проблемы. Для него, он считает, один раз услышал – и запомнил. У него такая голова была. У меня – нет. Мне надо сто миллионов раз услышать, и ещё не факт, что я запомню то, что надо…

А ещё он просто обожал музеи! В них он всегда с удовольствием ходил. Более того, с этой его удивительной памятью он помнил – в особенности, в тех музеях, где постоянная экспозиция, – он помнил всю эту экспозицию, как она расположена. Причём, он мог год, допустим, не ходить в тот самый музей, но он прекрасно помнил, на каком месте какая картина висит.

[В дополнение к вышесказанному: Коллеги Юрия Анатольевича нам говорили, что ему было достаточно одного взгляда на то или иное полотно или рисунок, чтобы определить эпоху их создания и сделать мотивированное предположение о школе и авторстве произведения. Чаще всего он угадывал – или определял. Мог также точно сказать, в каком музее хранится шедевр. То же самое – в области архитектуры. Он вообще любил порой блеснуть своими познаниями из этой сферы. Например, спрашивал, как рассчитать количество ступеней необходимой лестницы и их высоту. Никто, естественно, не мог этого сделать, и он с видимым удовольствием терпеливо объяснял, как это делается.]

Я говорила папе: «Мы в художественной школе идём, например, в Третьяковку». – «Вот, на втором этаже, за дверью – две картины пройдёшь, там третья, на неё посмотришь». Типа, обрати на неё внимание. Я запоминала и шла именно туда. Вот так папа это всё помнил!

В нашей «немецкой» школе – мне было 13 или 14 лет – был «обмен» с немцами: мы дружили с какой-то школой в объединённой тогда уже Германии. Сначала они к нам приезжали, потом – мы к ним. Как-то раз приехала такая же по возрасту группа немецких школьников. Конечно, надо было их чем-то занимать, а это был 94-й год, время довольно