Женщины Великой Отечественной войны - Нина Константиновна Петрова

мне ответил, что вот к бандитам вы идете, а на работу не хотите, и потом добавил: «Ну, хорошо, вот сегодня мы пришлем сюда людей, они вас проучат». К вечеру приходит начальник биржи труда Дмитриенко Сергей и начал читать нам правила, как мы должны работать и как подчиняться немецкой власти. Сказал, что если за нами будет замечено отступление от этих правил, то без предупреждения нас всех отправят в лагерь. А через несколько дней мы узнали, что Дмитриенко Сергея арестовали. При обыске у него нашли пистолет, он был избит и отправлен в гестапо в гор. Шепетовку. По слухам мы узнали, что Сергея Дмитриенко выдал сотрудник биржи труда.

В скором времени нас всех перебросили в полицию. Пробыли мы там, очевидно, дня три. Собрали всех девушек-пленных, многих мы не знали. Собрали также всех пленных мужчин и отправили к вечеру на вокзал. Эшелон шел из Шепетовки. Нас всех погрузили в вагоны и направили в Польшу, в город Ровны. Это уже был 1943 год, февраль месяц. При нашей выгрузке многие бросились прятаться, надеясь приехать обратно, так как этот эшелон шел опять в Шепетовку. Но уехать обратно удалось очень немногим.

Всех нас пригнали в лагерь для военнопленных, потом начали допрашивать, где были и чем занимались; началась также проверка здоровья. Со слабым здоровьем оставляли здесь, а остальных отправляли в бараки. Надя и Ксеня остались здесь, а мы перешли в бараки. Я еще со Славуты подружилась с Марией Ивановой, и в бараки мы опять с ней перешли вместе. В скором времени мы были погружены вместе с гражданскими военнопленными. Меня здесь и с Марией разъединили. Два или три вагона были наполнены военнопленными. Я почувствовала после разъединения с Марией и Ксенией себя очень неважно, было одиноко. Около меня не было людей, с кем я могла бы поделиться. Перед отъездом нам дали хлеба, а потом долгое время дверь не открывали, и открыли ее где-то на границе с Германией. Там нам дали баланду и хотели сфотографировать. Потом мы доехали до Зальцбурга, и в конце марта месяца мы были в Австрии. Пробыв здесь месяц, нас стали продавать крестьянам. Нас было примерно человек пятьсот. Каждый крестьянин мог выбрать себе девушку, какая из нас физически лучше выглядит, выбирали, чтобы от взятой работницы было как можно больше пользы в работе. За нас платили 43 марки. Наконец и я попала к одному фермеру. Фермер взял меня и молодого мальчишку – украинца. Потом он меня перепродал. Первое время я ничего не понимала из того, что мне говорили. Тогда хозяин брал меня за руку и подводил к указанной работе, показывал жестами, что нужно делать. Делать приходилось все: и на полевых работах работала, и убирала сараи, убиралась также по дому.

Проработала я у него целый год, а потом я с хозяйкой поссорилась. Она назвала меня русской свиньей и ударила меня, а я дала сдачи. Хозяйка пожаловалась хозяину, а через несколько дней пришел полицай и увел меня от них. Из полиции меня отправили на биржу труда, а биржа труда меня отправила работать на фабрику. Это было уже начало 1944 года. Нас здесь было много, и военнопленные и гражданские. Мы пилили дрова, перетаскивали их, работа очень тяжелая. Подружились. Передавали друг другу различные слухи, передавали, какой взяли город, а какой бомбили. Кроме того, в лагере еще были такие военнопленные, к которым подходить нельзя было, ни к ним, ни их не подпускали. Только иной раз они кричали нам, чтобы мы им сообщили о новостях на фронте. Недалеко был склад с продуктами, нам иной раз удавалось что-нибудь достать и передать этим военнопленным.

Был один, Миголь Василий, который работал на таком месте, что можно было от него узнать, что происходит на фронте. Я все эти сводки записывала и передавала пленным. Больше всего мне приходилось встречаться здесь с одной Надей (она называла себя Анулей). Работала она в штабе и в то же время и с нами. У фабриканта-эсэсовца этой фабрики был один рабочий, который выполнял всякие поручения при нем, он рассказывал, что раньше он был в плену. Так вот, он говорил нам, что немецкие войска идут назад, и очень быстро. Он говорил, что не так страшно, что русские придут, а страшно, что придут коммунисты. Я говорила ему, что коммунисты против немецких рабочих ничего не имеют. Подобные беседы Ануля всегда очень внимательно слушала.

На Новый год мы решили послать друг другу открытки. Я таких открыток получила около 8. Числа 3–4 я, как всегда, работала. Собираюсь на обед, вдруг слышу, что меня зовут. Подхожу, мне говорят, что гестапо приехало. У меня сердце замерло. Подхожу и вижу, что стоит легковая машина, а около нее человека три. Один спрашивает по-немецки: «Как дела?» Я говорю, что ничего не понимаю. Вдруг я увидела высокого человека (это Любченко – украинец, начальник гестапо), он стал со мной говорить по-русски. «Признавайтесь, что вы делаете?» – «Я работаю». – «А чем вы занимались, кроме работы? Куда ты ходишь в выходной день, с пленными разговариваешь?» – «Со всеми разговариваю, если мне нужно». Начинает перечислять фамилии, знаю ли я их. Я отвечаю, что нет, не знаю. Пошли в лагерь, он говорит мне, что ты лучше сознайся, тогда тебе ничего не будет, а если не сознаешься, то будет плохо. Пришел к моей койке, все перерыл, нашел открытки, присланные мне на Новый год, и ушел. После работы прихожу домой, мне все не мило, и даже не с кем поговорить. Поздно вечером открывается дверь, и заходит полицай. «Кто будет Байда?» Я оделась, простилась с девушками и ушла. Выхожу на улицу, вижу, стоят двое, повели в полицию. В это время началась бомбежка, и все три дня, пока я там сидела, был жуткий обстрел, а потом меня отправили в Зальцбург, в гестапо. Пришла я на третий этаж. Там стоит много народа. Увидела Любченко. «Ты уже здесь? Хорошо!» И пошел. Уже поздно вечером меня забрали в камеру. Там сидели и русские, и итальянцы, и французы. По прибытию в эту камеру я почувствовала себя очень плохо. Через дня три появляется Любченко. Вызывает меня. Говорит, чтобы я сознавалась во всем, пока на допрос не брали. Я отвечаю ему на это, что я не чувствую за собой никакой вины, поэтому не в чем сознаваться. Спрашивает, знаю ли я Мигеля (это человек, которого я не очень хорошо знаю, но он прислал мне открытку на Новый год). Притом он назвал Мигеля бандитом. Я отвечаю: «Как бандит? Бандиты – те, кто грабит, а он этим не занимается». Потом он спросил, знаю ли я Ружицкого (это мальчик-пленный, которого у нас звали стариком). А на допросе вызвали его и спросили, узнаю ли я его. Потом вводят в коридор Мигеля. Он увидел нас. Я быстро перебросилась с ним несколькими словами, спрашиваю его, ты сколько здесь времени. Он сказал, что вот уже неделю. Вскоре начался второй допрос. Задали много вопросов: что вы делали, откуда вы брали сведения и много ли вы передали сведений?.. На все эти вопросы я отвечала только отрицанием. Они еще долго меня спрашивали, показывали открытки, и я все равно отвечала только «нет». Нас, несколько человек, посадили в сарай, часа через три приходит Любченко. И опять начался допрос. После вот таких допросов Любченко сказал, что теперь ты будешь отвечать. Потом велел отвести в подвал и прежде всего раздеть. Осталась я только в нижнем белье. Открыли дверь подвала и толкнули меня туда. Там была холодная, ледяная вода. Вода эта постепенно подходила все выше и выше. Не знаю, сколько времени я там пробыла, только мне казалось, что я там пробыла целый месяц. Не было никакой мочи держаться на ногах, и все же я твердила, что не знаю, не знаю ничего. Даже не помню,