Женщины Великой Отечественной войны - Нина Константиновна Петрова

солдаты, здесь же переводчик. Переводчик спрашивает: «Ну как, хорошо?» (Переводчик был русский немец.) Кто-то из девушек говорит: «Хорошо или плохо – нам знать, а вот мы хотели бы, чтобы вы нам сейчас принесли воды». – «Вы что же, давно не пили?» – «Да, пить мы хотим». Через некоторое время принесли ведро воды и одну чашку. Сразу много не пили, каждый выпил только по чашке. Немцы смеялись: «Что, вы много соленого кушали, что так хотите пить?» Мы были страшно усталые. Потом к нам приходит переводчик и говорит, что теперь вы не в Советском Союзе, теперь вы должны исполнять наши приказания, что мы заставим вас делать, то вы и должны исполнять в точности, если же вы не будете делать или лениться, то мы будем принимать свои меры. Мы все молчали. Нас несколько раз спросили, понятно ли нам, мы все равно продолжали молчать. После этого нас привели во двор, где находились немецкие офицеры. Всем нам дали по кружке черного кофе и сказали, что вы теперь будете стирать у нас. (Кроме немецких, здесь были добровольцы-советские из татар.) Дина Черныш стала разжигать печку. Я говорю девушкам, что ни за что не стану стирать белье на татар изменников. Дина стоит тут же и говорит мне, чтобы я тише говорила (она у нас работала машинисткой), может быть, говорит, тебя знают. «Мы тебе завяжем руку бинтом и скажем, что ты не можешь стирать». Затем принесли белье. Пришел переводчик и сказал, что стирать надо хорошо, так, как стирают немецкие женщины, а не как русские. Я говорю ему, что я не буду стирать. Говорю, что у меня рука болит. Пришел немецкий санитар и небрежно отдернул повязку. У меня показался гной. Санитар посмотрел и сказал, что да, рукой стирать ей нельзя будет, но работать сможет, и с этими словами бросил бинт. Девушки забинтовали мне руку, я не стирала, но воду подносила.

В этот же день забрали у нас двух девушек, и нас осталось трое, а мужчин погнали на разминирование полей. Местность там везде была заминирована. Татары жестоко относились к ним, если кого покидали силы и он отставал, то его избивали нагайками, если же он совсем не мог больше идти, его убивали. Ежедневно оттуда приносили раненых. Раненых приносили в сарай, и никакой медпомощи им не давали. Мне очень хотелось пойти туда и сделать, что только я смогу для облегчения их положения.

Однажды приходит переводчик и говорит, что по разрешению офицера одна из вас пусть пойдет к сараю и сделает раненым перевязки. Каждый из нас сразу же, немедля хотел пойти. Я сказала, что поскольку я не стираю, то я и пойду. Прихожу я туда, и ужасную картину я увидела: мухи облепили раны раненых, а у них и сил нет отогнать их, у некоторых в ранах завелись даже черви, у кого ни одна рана не была забинтована. Жара стояла в это время невыносимая (это было уже к июлю месяцу). Каждый жадно смотрел на меня. Я посмотрела кругом, потом говорю, что мне нечем даже перевязать вам раны. Они отвечают, что хотя бы какой-нибудь грязной тряпкой перевязали, чтобы мухи не разъедали. Я оглянулась вокруг и вижу, что недалеко висит простыня, дети играют. Подошла к ним и попросила их принести мне тряпки. Вдруг ко мне подходит женщина и дает две большие, правда, старые, но чистые простыни, потом дала еще какую-то примочку в пузырьке для промытия ран. Каждый из раненых стонал, но они видели, что я не в силах вылечить, не от меня зависит облегчить их положение. К вечеру возвратилась назад, девушки спрашивают о раненых. Я обо всем рассказала, сказала также, что все пленные, работавшие на разминировании, получают два раза в день баланду, а раненые один раз. Мы решили оставлять пищу от наших пайков, а также просить по одной сигарете, как будто бы для себя, у татар. Когда собралось сигарет около 20, мы спросили, нельзя ли пойти помочь раненым. Нам не разрешили. Потом в один день приходит переводчик, как и в первый раз, и говорит, что могут пойти двое из нас. Мы побежали с Ниной, взяв с собой все наши припасы и папиросы. Приходим, там стоят немцы и татары. Мы стали перевязывать раны, немцы вышли. Мы сразу же вынули папиросы и каждому дали его долю. У некоторых стояли слезы на глазах и дрожали руки, когда они брали папиросы в руки, ведь какая-нибудь одна папироска за все время. Раненые нас сердечно поблагодарили, немцы нас выгнали.

В конце июля месяца нас стали отправлять из Балаклавы. До Севастополя шли пешком. Тех, кто отставал, убивали. Безусловно, мы, девушки, себя чувствовали лучше, чем мужчины. Они совершенно ослабли.

Мы шли до утра, потом до вечера, привала нигде не делали. Уже темнело, когда мы пришли в Севастополь. Мужчин отправили в одно место, а нас в другое. Через три дня нас всех опять собрали и стали отправлять в Симферополь. Женщин было уже больше. Нас, женщин, поставили вперед. Проходя еще Севастополем, мы видели каменные разрушения. Для всех это было крайне тяжело. Жители смотрели на нас с жалостью. Первый привал, как вышли из Севастополя, сделали на пятом километре. Мужчины просили нас, девушек, идти помедленнее. Пошли дальше. Мы старались идти как можно медленнее, но нас все время гестаповцы подгоняли. Мы говорили, что мы не можем идти быстрее, ведь мы женщины. Потом был второй привал. Вдруг дают приказ нам идти позади мужчин. Пошли гораздо быстрее, гестаповцы не давали идти медленнее, мужчины стали отставать, их били. Смотреть на эту картину было невозможно… Чувствовали каждую минуту, что отставать нельзя, и невозможно было не отстать. К вечеру нас пригнали в деревню Бельбек, туда, где мы когда-то держали оборону. Разместили нас около томатного завода. Никуда никого не выпускали. Кругом были сады, где мы видели несозревшие ягоды и фрукты, но кушать можно было. А при нашем положении видеть равнодушно невозможно было ничего, что можно было бы кушать. Некоторые солдаты-румыны разрешали пойти в сад. Пускали не всех, но потом стали идти туда нахально, каждый хотел пить и есть. Говорили, что мы на своей земле и не имеем права сорвать какие-то ягоды. Многих в это время убили. К вечеру кучками стали ложиться спать. Немцы специально нас так раскладывали, чтобы легче было считать. Нас не кормили, питались только тем, что кто достанет.

На второй день нас погнали к Симферополю. С каждым часом людей становилось все меньше и меньше. Идти, казалось, уже было невозможно. Но все жe ко второму вечеру добрались, не доходя до Бахчисарая, был маленький лагерь из плащ-палаток. Здесь же была специальная для военнопленных кухня. Расположили нас отдельно. На второй день нам дали баланду. Днем стояла жара, далеко уйти было невозможно. Пробыли здесь 2 дня. На второй день предупредили, что, мол, вас будут отправлять. На другой день нас подняли к рассвету, выдали опять эту баланду, и двинулись в путь.

Дорога эта была очень тяжелая. Очень многих убили, даже воды не давали. Если по дороге встречается колодец, то люди, несмотря на выстрелы, бежали к нему в надежде проглотить хоть глоток воды. А немцы в это время стреляли. Мы, девушки, тоже не могли идти. Одна среди нас хорошо владела немецким языком, Один раз она заикнулась сказать, чтобы нас как-нибудь довезли до Симферополя. Немцы отвечали на это, что машины ходят, да только не для вас.

После последнего привала мужчины еле-еле поднялись, но из нас, женщин, никто не смог подняться. Потом перед нами очутился какой-то немец и закричал, что если вы не можете идти, то вас повезут, и ушел. Мы еще ничего не понимали. Потом увидели, подъезжает машина, остановилась около нас. Мы стали погружаться. Нас набилось битком,