Женщины Великой Отечественной войны - Нина Константиновна Петрова

будут наступать, то мы должны войти в какой-то взвод. Приходим, только хотели сесть позавтракать, как началось наступление, начался обстрел переднего края. В то же самое время началась бомбежка. Бомбы сопровождались сиренами. Масенко говорит, что вы пока останьтесь, а я побегу, узнаю об обстоятельствах дела. Вдруг Борис достает водку (нам выдавали по 150–200 грамм водки) и говорит: «Выпьем для смелости». Выпили. А бомбежка все сильнее и сильнее. Я говорю: «Ребята, давайте простимся, может быть, не увидимся больше». Поцеловались. Вдруг появляется Масенко и говорит, чтобы немедленно занимали свои места. Наше отделение должно занять левую сторону, а отделения 2 и 3 – правую сторону. Мы все залегли в канаве. Все, кто остался в живых, сдерживали свои позиции. Раненых и погибших было очень много. Потом осталось всего человека четыре, патроны на исходе, и гранат осталось немного. Но наступление немцев все же сдерживали. Когда мы увидели, что патронов не остается, мы засели в канаве так: канава шла вдоль сада, так вот Носенко засел с одной стороны канавы, вместе с ним и я, а еще оставшийся боец сел с другой стороны. Мы с Масенко стреляем во всех немцев, никто, ни один немец не прошел. Мы были в очень выгодных для нас условиях: немцы нас не видят, а нам их очень хорошо видно. Вдруг у меня патроны все закончились.

Я пошла собирать. Несколько дисков я нашла. Решила так, чтобы Масенко стрелял, а я в это время буду собирать патроны. Вижу бойца. Подхожу к нему и спрашиваю: «Ты ранен? Почему ты лежишь?» Отбираю у него автомат. Он ничего не успел ответить, как между нами легла граната. Обоих нас ранило. Какой-то боец перевязал мне руку и голову. Масенко посмотрел на меня и вскрикнул: «Ты тоже ранена?» Времени было, очевидно, часа 2–3. Я немного полежала, чтобы отдохнуть, но не лежится мне. Взяла автомат у бойца и поползла. Вдруг вижу, двигаются немцы. Их было много. Я немного обождала. Вдруг вижу чуть ли не перед собой фрица. Думаю, что его-то никак нельзя пропустить. (Я стреляла левой рукой.) Дала короткую очередь – он упал. Потом вижу, что еще и еще, много солдат немецких спускается. Я – вторую очередь. Масенко говорит: «Ты чего стреляешь?» – «Видишь, немцы». Патроны на исходе. Я хочу лезть за автоматами убитых немцев. Масенко не пускает меня. Но я стащила с себя белую повязку с головы (чтобы незаметнее было) и поползла к фрицам. Благополучно добралась, взяла два автомата и штук шесть гранат и так же благополучно возвратилась. Теперь у нас положение гораздо надежнее, все же теперь можно будет продержаться несколько времени. Масенко сказал мне, чтобы я поднялась на горку и наблюдала, откуда идут автоматчики. Поднявшись, я увидела недалеко под деревом 5 человек немцев автоматчиков. Несколько минут молчания. В это время Масенко подполз к немецкому пулеметчику, устанавливающему пулемет (у него был немецкий автомат), и короткой очередью из этого автомата прикончил немца. Немцы, которых я увидела под деревом, оглянулись, но особого внимания не обратили, так как узнали свой звук автомата. Ведь наши и немецкие автоматы по звуку стрельбы всегда можно различить. Масенко пополз к пулемету, чтобы захватить его. Дело шло к вечеру. Мы были вообще-то в окружении, так что наблюдать нечего было. Даже раненые говорили, что немцы, наверное, в Севастополе. Бойцы говорили, что и дороги мы не знаем. Но я дорогу здесь очень хорошо знала. Бойцы сомневаются. Стемнело. Мы с Масенко должны были обсудить вопрос, как теперь отсюда выбраться. Решили так, что все бойцы, которые могут передвигаться, будут помогать бойцам, тяжело раненным. Все в общей сложности будут продвигаться за нами, а Масенко будет последним. Так и делаем, если впереди опасности нет, я, идущая несколько впереди всех, машу забинтованной рукой, и все продвигаются на несколько метров. Потом подошли на уровень наступления. Здесь нужно было быть более осторожным. Нам пришлось много расследовать, нет ли где опасности. От своих раненых мы метров на 20–30. Как будто бы никого впереди нет, продолжаем лезть дальше. Вдруг раздается стон. Думаем, не немцы ли это. Стон продолжается. Я говорю: «Ведь немцы-то воют, а наши стонут», – и с этими словами бросилась я на стон. Действительно, это оказался один из наших старшин. Мы его подобрали, потащили на тропинку. Я возвратилась за ранеными бойцами. Поле было заминировано. Одна лишь тропинка осталась для прохода, нужно было быть очень осторожными. Возвратившись, увидела, что многие из бойцов упали духом, говорят, что все равно положение безнадежное и мы можем в любую секунду подорваться. Тогда на это я отвечаю: «Хорошо, если и придется кому-нибудь из нас подорваться на минах, так это мне, потому что я первая пойду. Это послужит сигналом, что продолжать идти нельзя больше, и никто из вас не пойдет». Нас было всего 38 человек. Долго шли, но старались не сойти с тропинки. Стали подниматься на гору. Никого нигде нет. Бойцы говорят, что все, очевидно, ушли в Севастополь. Вдруг раздается: «Кто идет?! Ложись!» – «Свои». В этом боевом охранении были бойцы, которые узнали меня, говорят, что это сестра идет. Расспросила их, как дела, и снова двинулись. Было к утру, когда мы подошли к штабу. Первым меня встретил Василий Корицин, который бросился ко мне и закричал: «Маша, ты жива?!» Вот, мол, ты и пришла, а сказали, что убита. Побежали в штаб и кричат: «Маша, тебя командир и комиссар ждут». Захожу в блиндаж. Там были комиссар, командир, майор Лешин и другие. Спрашивают:

– Ну, как дела?

– Дела ничего.

– Ты что, вышла из строя?

– С таким ранением из строя не выходят, еще смогу фрицев бить.

Они отправили меня отдохнуть. Разведчики были на задании. Мне сказали, что если вернутся к рассвету разведчики, то пойдете с ними вместе, но разведчики не вернулись. Но и спать я тоже не могла. Несмотря на все, нас всех отправили в туннель передохнуть. Пошли. Мне было интересно: куда бы я ни приходила, бойцы смотрели на меня, узнавшие меня, показывали другим и говорили, что, мол, это та самая девушка, которая сдерживала сопку и вывела бойцов из окружения. Как будто на лбу у меня было написано. Встретилась с Татьяной и пробыла с ней до вечера. Мы пробрались во вторую туннель. Нашли разведчиков. Наши и дивизионные разведчики были вместе. Очень многих наших разведчиков здесь не было. Среди всех здесь присутствовавших был молодой воспитанник флота Линьков Павел. Я спрашиваю его: «Не видел ты наших разведчиков?» – «Видел. Должны скоро прийти». – «Кто жив?» – «Все живы».

Стояли сильная жара и духота. Пробыли здесь часов до пяти вечера, вдруг появляются четыре разведчика: Масенко, Можайкин, Шкуричев, Грибнев. До вечера посидели, поговорили, потом пришел начальник штаба т. Островский и сказал, что сегодня ночью мы должны отправляться к сопке, где находился наблюдательный пункт. Так и было сделано. Пробрались и заняли по позиции. Сидели чуть ли не целый день, часов до трех. Бомбили беспрерывно. Затем пришел боец и передал приказание Островского, чтобы немедленно спускаться в туннель. Пришли туда. Островский говорит, что разведчики все должны отдохнуть, потому что ночью они должны идти на задание. В это время я беседовала с начальником политотдела. Он говорил, что поскольку я ранена, то должна лечь в медсанбат. На это я отвечала, что чувствую себя неплохо и еще вполне могу воевать. Вдруг прибегает боец и говорит, что наблюдательный пункт окружен немцами, где находились командир дивизии и, кажется, комиссар (всего их было около 5 человек). Нужно было немедленно отбросить немецких автоматчиков. Сразу же все вскочили и бросились. Ну, а я-то никогда не отставала. Шафраскин говорит мне: «Куда же ты идешь?» – «Немцев бить». – «Но ведь у тебя правая рука не стреляет». – «Ничего, я и левой умею стрелять». Не доходя до НП отделения, с какой-то ротой стала отбивать немецких автоматчиков. Бой держался долго, но немцы