Женщины Великой Отечественной войны - Нина Константиновна Петрова

даже стоять негде было, после этого закрыли дверь. Мы оказались закупоренными. Многие теряли сознание, потому что дышать становилось нечем. Мы много раз стучали в дверь, чтобы открыли дверь, но дверь не открывали. И только на окраине города Симферополя открыли дверь. Когда немец открыл дверь, то все стоявшие около двери упали. Многие были без сознания, немцы стоят рядом и смеются, говоря при этом: «Ну, как, хорошо доехали?» Потом нас погнали в город. Многие женщины – местные жители – бросали нам кто кусок хлеба, кто картошку. Поднимавших тот или иной кусок хлеба били. Особенно жестоки были татары, они не разрешали даже смотреть в сторону. В лагере мы были расположены в картофельном городке. Вечером мы были выведены из этого лагеря и повели вдоль улицы. Куда мы идем, никто не знал. Привели в Симферопольскую тюрьму. Там сидели исключительно мужчины. Думала, что меня многие знают, а особенно здесь.

В этой тюрьме я увидела какого-то немца в белом колпаке. Спрашиваю своих девушек, кто это может быть. Одни отвечают, что это повар, а другие говорят, что это не повар, а комендант. Нас разместили всех в одну камеру.

Еще в Балаклаве Дина была выпущена из лагеря. У нее там жила мать, у которой стояли дома немцы. Татары, охранявшие лагерь, сообщили ее матери о ее местонахождении. Мать неизвестно, по каким причинам добилась того, что ее выпустили. Когда она ушла, мне стало очень тяжело, не с кем было поделиться.

В Симферополе Дина нас выручила. Несколько дней мы сидели в этой камере, и нас никуда не выпускали. Выходили только за баландой.

Однажды меня узнали врач Людмила и фельдшер Шура, которых я очень хорошо знала. И вот они пробрались ко мне. Они просили только об одном меня – это чтобы я никуда не выходила.

Прошло несколько дней. Я как-то сидела на подоконнике и смотрела во двор, вижу, мужчин выгоняют во двор на работу. Вдруг ко мне подходит солдат (русский) и говорит: «Мария!» Я сразу же приготовилась прыгать с подоконника, а он, говорит: «Ты не бойся, не прыгай». Но я прыгнула. Меня звали только Катей. А фамилия моя была Черная. Он все продолжал называть меня по имени. Тогда я подхожу к окну и говорю: «Нет, не Мария». – «А кто?» – «Катя». Я его не могла узнать. Тогда он мне назвал комиссара Попова из госпиталя дивизии. Может быть, я когда и встречала его, но просто не была с ним лично знакома. А меня он знать мог, так как многие тогда меня знали. Он сказал, что если он сумеет здесь убежать, то на Украине спасется, а если нет, то несдобровать.

После этого случая я стала иногда выходить на улицу, во двор. Один раз я вышла и увидела одного русского, который всегда в нашем полку больше всех говорил о патриотизме, а вот сейчас я увидела его на службе у немцев. Потом я узнала, что он комендант. Я подумала, что я теперь попалась (он меня хорошо знал). Я как-то случайно увидела в подвале двух комиссаров. Комиссар батальона и еще один. Когда я так случайно их увидела, то мне стало даже холодно, они меня тоже увидели. Подходят и здороваются, покачивают издали головой. Потом я почувствовала, что он отошел дальше. Я вернулась в свою камеру.

У меня в голове проходил рой мыслей. Вдруг открывается дверь, входит этот русский предатель. Он разыскивает по записке своих. «Ну, – думаю, – я теперь уже умерла». Но он ушел и не заметил меня.

Я часто задумывалась над тем, выдаст он меня или нет. Никогда я ему ничего плохого не делала, кроме хорошего, ему, скорее всего, просто стыдно будет передо мною. А вообще-то я избегала показываться ему на глаза, как вдруг однажды в коридоре он меня узнал. Сразу остановился и смотрит на меня. Я стремительно повернулась и пошла в камеру. Потом он подошел к окну и зовет меня. Я пошла. «Как, ты здесь?» У него было растерянное лицо. «А вы что здесь делаете?» – «Да ничего, просто за порядком наблюдаю». – «Когда же ты думаешь отправляться?» – «Не знаю, когда отправят». Потом он сказал: «А я думаю на волю уйти, за меня ходатайствуют».

После этого разговора я долго его не видела. Однажды он приходит и приносит мне огурцов и помидор. Я ничего не взяла, кроме луковицы. Через несколько дней я подошла опять к подвалу, и мне удалось перемолвиться с ним словом. Я спросила: «Как вы попали сюда?» – «Да так же, как и ты, на Большой земле». На этом разговор окончился, больше сказать не было возможности. Мне не сиделось так, я хотела обязательно чем-нибудь кому-нибудь помочь. Однажды ко мне подошел этот комиссар и говорит: «Мария, я вас прошу, не говорите нигде, что я комиссар». – «Что вы! Как вы могли только подумать. Разве я могу сказать это?!» Он сказал мне, чтобы я подошла к ребятам, которые играли в карты и шашки. Я подошла и тоже стала с ними играть в шашки, причем сразу же завела разговор. Бойцы сказали мне, что если у меня есть знакомые врачи (а они, видимо, догадывались, что есть), то пусть они его выведут через двор. Как раз в этот вечер пришла Людмила. Я изложила ей суть дела. Говорю, что вот надо как-то помочь. Людмила сказала, что она постарается это сделать. Она высказала мне свое мнение, что вот если бы он был ранен, то тогда дело легче было бы, тогда просто можно забрать и положить к себе. В это время мы видим, что этот комиссар опять сидит в подвале. После того, как Людмила ушла, никто несколько дней ко мне не приходил. Как-то подошла ко мне врач Веселова и предлагает пойти на рынок (нам на небольшой промежуток времени можно было уйти). Стала я с ней выходить, как вдруг слышу: «Маша!» Я решила не оглянуться, как будто бы не ко мне окрик относится, и продолжала идти. Потом после нескольких окриков я все же оглянулась, увидела нашего старшину Греднева. Он был измученный, страшный. У меня сразу на глазах слезы появились. Спросила у него, кто еще остался в живых. Он ответил, что точно не может сказать и даже не помнит, когда его притащили сюда, а вообще как будто бы никого нет. После этой встречи я отказалась от своей порции баланды и носила ее ему. Дала я ему свой адрес на случай, если он убежит из лагеря. Кажется, через несколько дней пришли ко мне Людмила и Шура, мы все лежали на полу, как вдруг открывается дверь и заходит немецкий офицер, одет он в гражданское (хорошо говорит по-русски), спрашивает, есть ли среди вас Нина Онилова. Одна говорит, что ее нет в живых, еще в марте месяце она умерла. «Хорошо! Ну, а кто знает, где Людмила Павличенко?» Девушки говорят, что она была ранена, одно время была на Кавказе, а теперь, где она, никто точно не знал. «Может быть, она среди вас здесь сидит?» Все молчали. Потом он спрашивает: «А кто знал Байду Марию?» (Кроме Шуры и Людмилы, меня никто не знал.) Девчонки растерялись. Я думаю, что лучше всего мне сейчас встать и сказать о ней слово. Я подымаюсь (Людмила тащит меня обратно за гимнастерку) и говорю, что вот так-то и так. Я знала Байду Марию. «Откуда Вы знаете?» – «Знаю, потому что были вместе». – «А где она сейчас?» – «Она была ранена eщe в июле месяце и на моих руках умерла». – «Это правда, что вы говорите?» – «Правда». Потом задал еще несколько вопросов относительно Байды.

Через некоторое время нас стали отправлять в эшелоны. Я после этого допроса почувствовала себя очень нехорошо. Мне казалось, что я своих шагов стала бояться. Казалось, что