Женщины Великой Отечественной войны - Нина Константиновна Петрова

до одной группы, где были девушки Черненко Дина и Ляля (фамилию не помню) и несколько бойцов. Я остановилась. Посидели вместе до вечера. Своих больше никого не встретила. Как только стемнело, я пошла назад. Долго пришлось пробираться, на пути никого не было.

Около места, откуда я отбыла, меня встречает командир роты разведчиков и спрашивает, кто это. Узнав меня, он сказал, что никого нет. Я сразу же подумала о Татьяне и спрашиваю о ней. На это он ответил, что все девушки вместе с гражданскими ушли наверх, где они взяты в плен, а там остались только два подполковника, которые никого к себе не хотят подпускать. Я, услышав обо всем этом, сразу же направилась с мыслью о Татьяне дальше. Тогда Бондаренко сказал, что Татьяны нет. «Как нет?!» – «Она застрелилась». У меня ноги подкосились. Он сказал, что, когда девушки от нее ушли, она дотянулась до рядом лежащего раненого, взяла у него револьвер и застрелилась. Этот раненый лейтенант сам дал ей пистолет, и после того, как Татьяна застрелилась, он тоже себя застрелил.

Долго меня отговаривали идти туда, но отговорить было не так легко. Со мной пошли еще двое автоматчиков. Нас никто не остановил. Я нашла Татьяну. Вся ее гимнастерка была в застывшей крови. Так потерять боевую подругу было очень тяжело, мне все казалось, что это я виновата. Но наши автоматчики чуть не силой оттащили от нее. Я поцеловала в лоб Татьяну и отправилась. Добираться не было никаких сил, но все же кое-как добрались. Несколько дней прожили в этой скале. Не хватало воды. Мы чувствовали себя все хуже и хуже. И вдруг какой-то незнакомый боец пришел и принес в котелке немного пресной воды, сказав, что эта вода находится в роднике, и указал его место. Я и Черненко побежали туда. Приходим туда, вдруг слышим окрик: «Что вы там делаете?» – «Воды…» – «Никакой здесь воды нет». Но мы не стали обращать внимание и продолжали свои поиски. Дошли до родника, набрали немного. Вода текла очень медленно, была горькой, но намного лучше морской. Пока текла вода, мы присели, вдруг с ущелья незнакомый голос говорит: «Маша, это ты?» – «А кто там?» – «Хитаров» (наш начальник разведки). Он подошел к нам. Он спросил нас, что мы здесь делаем, а потом спросил, как насчет питания. Мы сказали, что едим, кто что захватил. (Нам обычно готовил один полковник, который сам же и делил приготовленную пищу.) Я предложила ему присоединиться к нам. Каждому из принесенной воды досталось по глотку, и то довольно было. Потом, днем я решила пойти к Хитарову. Посидели мы с ним, поговорили, а потом он спрашивает, что мы будем делать. Я говорю, что пробираться придется. Согласились, что ночью будем пробираться.

У каждого из нас уже не оставалось никаких сил, голод и жажда нас мучили. Просачивающаяся вода по капле не могла всех удовлетворить. Хитаров тоже пришел к нам. Каждый высказывал свое мнение, как лучше начать пробираться. В конце концов решили все-таки остаться на этом же месте. Прошло несколько дней, мы все продолжали сидеть. Однажды вдруг над нами спускается лист небольшой фанеры, где немцы к нам обращаются со следующим примерно содержанием предложения: чего вы, мол, сидите там, сдавайтесь, ведь вас накормят и напоят. Эта фанера висела нетронутой до следующего утра, а утром ее стали поднимать. Потом просидели еще два дня. Решили пойти на добычу. Кто-то из бойцов сказал, что там, где были гражданские, там много еще осталось продуктов. Каждый думал, а вдруг там немцы. И никто не соглашался. «Кто пойдет?» Все молчали. Я говорю, что я иду, а кто еще пойдет со мной? Несколько моментов молчания, а потом первый согласился идти Лялин муж (фамилию их не помню) и потом еще двое. И мы отправились в путь. Пробираться нам было очень трудно, а там нужно было еще спускаться в воду. Шума нет. Приходим – никого нет. Ребята сразу же бросились искать пищу, я подошла к Татьяне. Уже был нехороший запах. Постояла я несколько минут, а потом пошла к бойцам, стала искать вместе с ними продукты.

Всего продуктов мы собрали, очевидно, сумки две и стали назад возвращаться. Еще раз подошли втроем к Татьяне. Несколько минут простояли, не двигаясь, и пошли дальше. Вышли благополучно. Не было никаких сил, и не так кушать хотелось, как пить. Прибыли перед рассветом, принесли сухарей, сушеных фруктов и все это отдали нашему полковнику. Он у нас был как отец, никто никогда не обижался на него. При нашем приходе Хитаров сообщил мне, что они думают ночью уйти, а днем сделать разведку, как лучше пробраться. Я говорю, что ведь сейчас это опасно делать, везде немцы по берегу стоят. Пить так хотелось, что только и приходилось об этом думать. Позже решили, что бесполезно делать какие-либо вылазки, все равно немцы при нашей попытке пройти нас поймают. Но все же послали посмотреть трех бойцов, которые возвратились к утру и ничего отрадного не принесли с собой. Это было 12 июля. Мы, как всегда, покушали с горькой морской водой. Каждый из нас чувствовал себя очень нехорошо, у всех были нездоровые желудки. Потом мы вдруг увидели немецкий пароход. Мы все бросились, кто куда. Потом увидели еще один, потом еще, и всего их оказалось четыре.

С кораблей стали кричать, чтобы мы выходили, обижать не будут, и сидеть там совершенно незачем. Никто не двигался и не делал попытки идти. Если кто и сомневался, не знал, что делать, то его останавливали грубым голосом. Потом с кораблей стали стрелять, двоих ранило. И не успели мы оглянуться, как вдруг около нас стоят автоматчики немецкие и кричат: «Шнель, шнель, а то стрелять будем!» Все стали прыгать. Пистолеты, которые у нас были раньше, поржавели, а у многих вообще не было их. Нас окружили и всех посадили в шлюпку. Потом высадили на пароход. После того как забрали нас, они обшарили по всем уголкам, кажется, пересмотрели каждый камень, каждый маленький уголок. Если по пути показывалось ущелье, то его обстреливали. Привезли нас в Балаклаву, стали выгружать. Девушек нас было всего пять человек, потом еще присоединили откуда-то двух девушек, когда выгрузили нас на берег, мы увидели немцев и среди них наших русских девушек. Все были страшно раскрашены, курили и вообще вели себя очень нахально и дерзко по отношению к нам. С их стороны доносилось: «Потопите вы их в Балаклавской бухте». Мы все друг с другом переглянулись. Когда нас стали проводить в одну сторону (всех женщин), то я увидела всех своих командиров и бойцов, среди них был майор Нешин. Некоторые на меня смотрели с большим удивлением, потому что считали, что я уехала, а их взгляды говорили, что ты оказывается здесь…

Всем нам очень хотелось пить, но пить не давали. Дело приближалось к вечеру, все были в тонких платьях, стало холодно. Нас выстроили в строй и стали обыскивать. У кого были драгоценности или другие ценные вещи, снимали. У меня на руки были часы, причем цепочка к ним очень крепко закрывалась. Ко мне подбежали два солдата и стали срывать часы. Я отдернула руку. Они кинулись и стали яростно выкручивать руки. Всю эту картину увидел немецкий офицер. Он подскочил и стал сам открывать. Говорит мне: «Открой цепочку!» Я молчу, ничего не хочу говорить. Потом он дернул изо всех сил и сорвал часы. Отошел в сторону и показывает, мол, жалко тебе часы. У остальных девушек тоже отобрали, что только можно было. Хотели все время нас сфотографировать, но мы отворачивались. Какой-то солдат подскочил и ударил меня по щеке. Потом нас повели вдоль улицы. Идти было очень тяжело, хотелось неимоверно пить. Привели к разбитым сараям. Женщин в один сарай, а мужчин в другой. Нас окружили немецкие